Вход    
Логин 
Пароль 
Регистрация  
 
Блоги   
Демотиваторы 
Картинки, приколы 
Книги   
Проза и поэзия 
Старинные 
Приключения 
Фантастика 
История 
Детективы 
Культура 
Научные 
Анекдоты   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Персонажи
Новые русские
Студенты
Компьютерные
Вовочка, про школу
Семейные
Армия, милиция, ГАИ
Остальные
Истории   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Авто
Армия
Врачи и больные
Дети
Женщины
Животные
Национальности
Отношения
Притчи
Работа
Разное
Семья
Студенты
Стихи   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Иронические
Непристойные
Афоризмы   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рефераты   
Безопасность жизнедеятельности 
Биографии 
Биология и химия 
География 
Иностранный язык 
Информатика и программирование 
История 
История техники 
Краткое содержание произведений 
Культура и искусство 
Литература  
Математика 
Медицина и здоровье 
Менеджмент и маркетинг 
Москвоведение 
Музыка 
Наука и техника 
Новейшая история 
Промышленность 
Психология и педагогика 
Реклама 
Религия и мифология 
Сексология 
СМИ 
Физкультура и спорт 
Философия 
Экология 
Экономика 
Юриспруденция 
Языкознание 
Другое 
Новости   
Новости культуры 
 
Рассылка   
e-mail 
Рассылка 'Лучшие анекдоты и афоризмы от IPages'
Главная Поиск Форум

Повести для кино - - Сукины дети

Повести для кино
Хороший Средний Плохой    Скачать в архиве Скачать 
Читать целиком
Леонид Филатов. Сукины дети

---------------------------------------------------------------

Л. Филатов, при участии И. Шевцова. Сукины дети. Комедия со слезами

Москва, РИО ПФ "Красный пролетарий", 1992

OCR: Michael Seregin

---------------------------------------------------------------

...Довольно для ученика,

чтобы он был,

как учитель его,

и для слуги, чтобы он был,

как господин его.

Если хозяина дома

назвали веельзевулом,

не тем ли более домашних его?

От Матфея, 10, 25



    Сначала -- полная чернота, голландская сажа, тьма египетская, ни одной светящейся точки. Но это чернота живая, гулкая, объемная, насыщенная чьим-то тяжелым дыханием, сопением, стуками. Совсем близко возникают задавленные до хриплого шепота мужские голоса.

    -- Я тебе повторяю: ничего не было, идиот! Хочешь перекрещусь? Я человек верующий -- ты знаешь...

    -- Не крестись -- я видел мизансцену. Я обещал, в следующий раз я тебя убью. Так что молись, говно!

    -- Левушка, ну вспомни о чувстве юмора. Через пять минут ты будешь хохотать над тем, что сейчас говоришь!

    -- Я возможно. А ты уже нет. Потом я раскаюсь. Наверное, когда тебя будут хоронить, я даже буду плакать.

    -- Ну что ж мне теперь делать, совсем с ней не общаться?.. Мы же все-таки коллеги!.. И цивилизованные люди...

    -- В цивилизованных странах за это убивают. Я придерживаюсь правил. Если я тебя не убью, я не смогу жить.

    -- Хорошо, ударь меня по морде. Если тебе будет легче, ударь меня по морде. Только не сломай нос...

    -- Бить я тебя, сволочь, не буду. Это малоэффективно. Я сделаю, как обещал. Я отрублю тебе голову!..

    Глухой удар, долгий надсадный крик, и черноту прорезает яркая полоска света: видимо, кто-то, перепуганный, там, в глубине этой плотной черноты, опасливо прикрыл дверь. И этот далекий луч, как магниевая вспышка, высвечивает близкое, в полэкрана, лицо. Лицо вампира. Меловая маска с красными губами. На щеке алеет карминное сердечко. Подведенные фиолетовые глаза расширены от ужаса. Словно упырь, застигнутый рассветом, обладатель мелового лица кидается в спасительную черноту...

    Но вот уже взбудораженная темень перестает быть теменью -- то тут, то там хлопают двери, света становится больше, отдельные возгласы перерастают в гомон.

    По освещенному коридору, мимо распахнутых гримуборных несется белая маска с красным ртом и надломленными бровями. За маской хрипло дыша, неотступно следует толстый человек в странной белой хламиде. Лицо толстяка в крупных каплях пота, мятежные кудри пляшут вокруг лысины, как язычки пламени на ветру. В вознесенной руке, неотвратимый, как судьба, поблескивает топор.

    ...С грохотом захлопывается за белой маской дверь гримуборной и захлопывается как нельзя более вовремя, ибо уже в следующую секунду в нее с визгом врубается топор...

    -- Все равно я убью тебя, мерзавец!.. Я тебя приговорил!.. Это только отсрочка, ты понял?.. Я отрублю тебе голову и пошлю твоей семье!..

    Толстый Левушка, как рыбина в сетях, бьется в руках перепуганных коллег.

    -- Отрубишь и пошлешь, -- соглашается рассудительный Андрей Иванович Нанайцев, заслуженный артист Российской Федерации. -- Но эффекта, к сожалению, не увидишь. Потому что будешь заготавливать древесину в Коми АССР.

    -- Прости меня, Лев, но ты все-таки очень не Пушкин, -- огорченно сетует Элла Эрнестовна, супруга Андрея Ивановича, также заслуженная артистка, но другой республики. -- Топор -- это непарламентарно. В таких случаях вызывают на дуэль.

    -- В таких случаях вызывают на партком, -- парирует Федяева. -- Такого циничного адюльтера у нас еще не было. К тому же Гордынский очень скверный актер. Убивать -- это, конечно, слишком, но выгнать его необходимо...

    ...В дверь гримуборной Гордынского скребутся две молоденькие актрисы Аллочка и Ниночка. Их симпатии однозначно на стороне жертвы.

    -- Игорь, открой, это Алла и Нина!.. Игорь, не бойся, его держат!.. Игорь, почему ты молчишь?.. Игорь, мы сейчас вызовем "скорую помощь"!..

    Дверь, со всаженным в нее топором, нервно распахивается, впускает Аллочку и Ниночку и тут же захлопывается вновь.

    -- Я Левушку понимаю, -- раздумчиво говорит Тюрин, -- мужчина должен как-то реагировать... В конце концов, пока Гордынский в театре, мы не можем быть спокойны за своих жен!..

    -- За свою ты можешь быть спокоен, -- огрызается жена Тюрина, вздорная особа с невнятным лицом. -- У тебя жена не блядь! Все прут на Гордынского, а про нее ни слова!..

    Дверь гримуборной Гордынского снова распахивается, на пороге появляются Аллочка и Ниночка.

    -- Срочно врача! -- глаза у Аллочки круглые и блестящие, подбородок нервически подергивается, но в голосе сдержанность и значительность. Таким голосом создают панику, желая ее погасить. -- Игорь истекает кровью!.. Кажется, он задел ему сонную артерию!..

    -- Какую артерию, что она плетет?.. -- неуверенно лепечет толстый Левушка. Он с ужасом начинает чувствовать, как легкий морозец бежит по его лысине, покрывая мгновенным инеем еще недавно влажный венчик кудрей. -- Не знаю я никакой артерии!.. Да я к нему пальцем не прикоснулся!..

    -- Ты прикоснулся топором! -- Федяева на глазах проникается состраданием к Гордынскому. -- Не надейся, что мы это замнем!.. Я лично тебя посажу, мерзавец! Алла, Нина, звоните в "скорую"!..

    Толпа актеров отшатывается от Левушки -- таково уж свойство любой толпы -- мгновенно и чистосердечно менять пристрастия! -- и устремляется в гримуборную к Гордынскому. Игорь лежит на диване, вытянувшись, как покойник. Трагические глаза его темны, как две чернильницы, меловое лицо залито кровью.

    Толпа расступается, и в конце живого коридора мы видим потного, взъерошенного, раздавленного всем происшедшим бедного Левушку. Под шпицрутенами взглядов он подходит к дивану и внезапно бухается перед Игорем на колени.

    -- Прости меня, Игорь, -- глотая слезы, сипло говорит Левушка и смотрит на Игоря страдающими глазами. -- Я скотина, я подлец... Я никогда не думал, что способен поднять руку на человека...

    -- Бог простит, Левушка, -- печально и растроганно отвечает Игорь, и по лицу его тоже катятся слезы. -- Я на тебя не в обиде... Просто морду жалко, через неделю съемки...

    -- Съемки? -- ахает Левушка. -- У тебя съемки? А я тебя искалечил... Я хочу умереть... Пусть меня расстреляют... У нас еще есть расстрел?..

    -- Не мучай себя, Левушка, -- Игоря душат слезы, но он заставляет себя говорить. -- Каждый может ошибиться... Черт, какая слабость... Видимо, от потери крови...

    Игорь вяло кивает головой куда-то в сторону, но все безошибочно поворачиваются к умывальной раковине: внутренняя поверхность ее красна от крови... И тут с Левушкой происходит какая-то внутренняя метаморфоза, он весь поджимается, как перед прыжком, обводит присутствующих лихорадочно горящими глазами, встает с колен... и кидается к гримерному столику. С грохотом летят на пол ящики, коробки с гримом, дезодоранты... Наконец, счастливый и усталый, как Данко, которому хоть и с трудом, но удалось разломить свою грудную клетку, Левушка поднимает высоко над головой флакончик с алой жидкостью...

    -- К-р-ровь? -- яростно кричит Левушка. -- Вот она, твоя кровь, ублюдок! И цена ей один рубль двадцать копеек!.. И производится она на химкомбинате имени Клары Цеткин!.. А теперь я тебе покажу, какой бывает настоящая кровь!

    Гордынский кидается к двери, кто-то виснет у него на руках -- толпа не терпит очевидного неблагородства.

    Левушка, держа над головой флакон, пытается пробиться к Гордынскому, ему мешают -- ив толпе находятся милосердные души... Странно размалеванные лица... Эксцентрические одежды... Неадекватные реакции...

    Нелюди. Привидения. Артисты.

    Вступительные титры фильма:

     СУКИНЫ ДЕТИ


    Коробки с гримом. Карандаши и кисточки. Батареи лосьонов и дезодорантов. Бижутерия. Широко распахнутый глаз. Касание кисточки -- и глаз становится темнее, таинственнее, глубже... В женской гримуборной расположились четверо актрис. Это уже известные нам Аллочка и Ниночка; затем громогласная Сима Корзухина, неиспорченное дитя природы, неутомимый солдат справедливости, уроженка южной провинции, умудрившаяся сохранить родной говор даже в условиях столичной сцены; и, наконец, Елена Константиновна Гвоздилова, театральная прима, любимица критики, европейская штучка, ухоженная и уравновешенная, с хорошо отработанным выражением утомленной иронии в глазах.

    -- Это потому, что она доступная, -- Алла продолжает обсуждение недавних событий. -- Мужики это очень ценят. Ты можешь быть какая угодно страшная, но если ты подвижна на секс...

    -- Алл, не завидуй! -- Нина старательно выводит на выбеленной щеке черную розочку. -- Танька красивая. От нее еще в институте все дохли...

    -- И-их, дурынды! -- не выдерживает Сима. -- Зла на вас не хватает!.. Мы же революционный театр, на нас билетов не достать, а у вас все разговоры на уровне гениталий!..

    -- При чем тут гениталии? -- вяло обижается Аллочка. -- Тут человека чуть не убили!.. Вы же не видели, а говорите...

    -- Ужас, ужас! -- без всякого ужаса подтвердила Ниночка. -- Когда Лев Александрович выскочил с топором, я прямо чуть не описалась!

    -- Вот они, борцы за идею! -- стонет Сима, схватившись за голову. -- Шеф кровью харкал, чтобы создать театр, а они превратили его в бордель!

    -- Будем объективны, Симочка, -- не поворачивая головы, ровным голосом произносит Елена Константиновна. -- Рыба, как известно, гниет с головы. Нельзя руководить театром, находясь полгода в Англии...

    -- Ах, вот ты как заговорила! -- у Симы в глазах запрыгали зеленые сатанинские огоньки. -- Хозяин за дверь -- лакеи гуляют?.. Или тебя в другой театр поманили, независимая ты наша?..

    -- Сима, если вам не трудно, давайте останемся на "вы", -- также бесстрастно произносит Елена Константиновна. -- Никуда меня не поманили. Просто я не люблю патриотического кликушества.

    -- Видали, девки? -- Симе нужна аудитория, и она незамедлительно берет в союзницы Аллочку и Ниночку. -- Корабль еще не тонет, а крысы уже бегут с корабля!..
*



    В другой гримуборной, сложив руки на коленях и опустив очи долу, сидит умытый и причесанный Игорь Гордынский. Весь он исполнен смирения и покорности, как монастырский послушник, случайно опоздавший к молитве, и видно, что он себе в этом качестве чрезвычайно нравится. Перед Игорем гневно вышагивает Федяева, которая за маской вполне убедительного гнева тоже никак не может скрыть удовольствия от нечаянно выпавшей ей общественной нагрузки.

    -- Ты учти, ситуация накалилась до предела, -- говорит Федяева. -- Актеры тебя терпеть не могут. В особенности мужчины!

    -- Зато женщины меня терпят, -- застенчиво улыбается Игорь. -- А женщины -- лучшая половина человечества...

    -- Ты не юродствуй! -- пытается осадить его Федяева. -- Еще один скандал -- и вылетишь из театра. Это я тебе обещаю!

    -- Неисповедимы пути твои, Господи! -- вздыхает Игорь. -- Может, и вылечу. А может, и все вылетим...

    -- Это что за намеки? -- настораживается Федяева, и лицо ее покрывается пунцовыми пятнами. -- Что ты городишь?.. Куда это вылетим?..

    -- В трубу, Лидия Николаевна! -- Игорь впервые отрывает глаза от пола и смотрит на Федяеву. -- Би-Би-Си слушать надо!..
*



    В следующей гримуборной происходит бурное объяснение между Левушкой и его женой Татьяной. Вряд ли по ее поведению мы смогли бы определенно заподозрить ее в супружеской неверности -- нет, она ведет себя так, как в подобной ситуации вели бы себя все остальные жены, но что сразу бросается в глаза, -- это то, что она действительно очень красива.

    -- Нет, было!.. -- Левушка бьется в истерике, но бьется, так сказать, шепотом, памятуя, что на крик опять могут сбежаться участливые коллеги. -- И не смей мне врать!.. Господи, да пусть бы это был кто угодно, только не этот пошлый дурак с оловянными глазами!..

    -- Левушка, ну перестань себя мучить! -- Татьяна разговаривает с мужем тоном, каким терпеливые няньки уговаривают, увещевают избалованных дитятей. -- Дать тебе валокордин?.. Что я должна сказать тебе, чтобы ты успокоился?

    -- Я уже никогда не успокоюсь! -- огромное тело Левушки сотрясается от рыданий. -- Я обречен носить в себе этот ужас всю жизнь! Ты меня убила, понимаешь?..

    -- Ты сам себя убиваешь, -- Татьяна украдкой смотрит на себя в гримерное зеркало и незаметно поправляет локон. -- Сейчас у тебя подскочит давление, и ты не сможешь репетировать. А все из-за твоего больного воображения...

    -- Я тебя понимаю! -- сквозь слезы разглагольствует Левушка. -- У тебя толстый, лысый, некрасивый да еще и ревнивый муж!.. Если бы у меня была такая жена, так я -- я бы ее ненавидел!..

    -- А вот я тебя обожаю! -- Татьяна мгновенно и точно принимает кокетливый Левушкин пас. -- Такой уж у меня испорченный вкус. Глупенький ты мой, глупенький... Ну, иди ко мне!..

    Татьяна с силой привлекает мужа к себе, и он утомленно затихает у нее на груди, как ребенок, изнуривший себя долгим плачем, причину которого он уже успел позабыть...
*



    По бесконечным театральным коридорам стремительно и сосредоточенно движется молчаливая группа людей, чей облик сразу же выдает в них представителей иного, не театрального мира. Шляпы, плащи, галстуки, кейсы. На лице у каждого -- выражение брезгливой усталости. Как ни схожи они между собой, но среди них можно выделить главного у него брезгливые складки ярче, чем у остальных. При некотором напряжении в группе можно разглядеть и женщину -- ее выдает отсутствие шляпы и высокая прическа. Сопровождает группу директор театра. Он хорохорится, развлекает гостей, много и бестолково говорит -- словом, изо всех сил пытается выглядеть хозяином положения, но по его растерянному лицу видно: пришельцы явились не с добром...


     *


    Актерский буфет -- это место, которое дает, пожалуй, наиболее выразительное представление о том, что такое театр изнутри. Простой человек с улицы вряд ли сходу разберется, кто эти люди. Персонажи средневековой мистерии, маски комедии дель арте, обитатели иных миров или выходцы из преисподней -- нечто разноцветное, буйное, орущее, из которого глаз не способен выхватить ни одного нормального лица, ни одного обычного костюма. Есть тут и малый мир, гомонящий, визжащий, путающийся под ногами -- это актерские дети. Впрочем, малый мир внешне почти не отличается от взрослого -- те же экстравагантные лохмотья, те же размалеванные лица...

    -- К вам можно? -- к одному из столиков подходит лохматый молодой человек в цепях и набедренной повязке. Это Боря Синюхаев, вечный театральный кочевник, летучий голландец сцены, неугомонный искатель удачи, сменивший уже шесть театров и готовящийся расстаться с седьмым. -- К вам можно? Благодарю вас. Ну что, Андрей Иваныч, финита ля комедия?.. Вы уж, если что, возьмите меня в зайчики, ладно?..

    Андрей Иванович Нанайцев, сосредоточенно поглощающий котлету, не сразу улавливает драматический смысл сказанного.

    -- В какие зайчики, Боря?

    -- А в елочные. Ну-ну, все же знают, что у вас отработанный номер. Вы -- Дед Мороз, Элла Эрнестовна -- Снегурка. А я мог бы зайчиком, хоть седьмым от начала...

    -- Ты, Боря, не мог бы! -- обрывает с другого столика Тюрин. -- Зайчик -- серьезная роль. Надо же все-таки взвешивать свои возможности, нельзя же так зарываться!..

    -- А в связи с чем вас потянуло в зайчики? -- интересуется Элла Эрнестовна.

    -- А в связи с закрытием театра! -- Боря удивленно поднял брови. -- Товарищи, вы что, с Тибета?.. Читали последнее интервью нашего главного в английской газете "Гардиан"?

    -- Мы "Гардиан" не выписываем! -- гордо сообщает жена Тюрина.

    -- Вы еще скажите, что и Би-Би-Си не слушаете! -- Боря пытается привлечь внимание сидящих за другими столиками. -- А я слушал. Случайно. Всего не разобрал, но смысл у них такой: министерство культуры -- говно, управление -- само собой говно, и вообще все начальство -- говно!..

    -- Яркая мысль! -- индифферентно констатирует Элла Эрнестовна.

    -- Но самое-то интересное, -- продолжает Боря, -- он там и нас приложил. Артисты, мол, ленивые, невежественные, лишены, мол, гражданского чувства. За точность не поручусь, но в целом примерно так...

    -- А что вы имеете возразить? -- печально спрашивает Андрей Иванович. -- Такое уж мы племя!..

    С грохотом летят на пол столовые приборы и тарелки, и над одним из соседних столиков вырастает разъяренная Сима.

    -- Где это ты слышал, подонок? -- слова ее обращены к Боре, но тот благоразумно делает вид, что увлечен едой. -- Ну кого вы слушаете? Он же платный стукач, а вы тут развесили уши!

    -- Ну, пошло-поехало, -- вздыхает жена Тюрина. -- Тронули какашку!

    -- Сима, окстись! -- Федяева вмешивается в разговор, как всегда, вовремя, ибо безошибочно чувствует, когда наступает заветная минута воспитывать и определять. -- Ты что, полоумная? Человек не сам это придумал, а слышал по радио!

    -- Ни черта он не слышал! -- заходится Сима. -- Это все кагебешные штучки! Это ему такое задание дали -- распространять поганые слухи!.. У-у, стукачина!

    -- Серафима Михайловна, -- тихо говорит Элла Эрнестовна. -- Ну зачем вы так?

    -- Да Борька не обижается, -- успокаивает Эллу Эрнестовну Тюрин. -- Мы у нее все стукачи, причем все платные. Вот черт, весь театр стучит, а жить все равно не на что!

    -- Надо срочно раздобыть телефон шефа! -- голосом, не терпящим возражений, заявляет Федяева. -- Я имею в виду лондонский телефон!

    -- И что мы ему скажем? -- саркастически улыбается Боря. -- Прилетайте скорее, Георгий Петрович! Соотечественники заждались! В особенности на Лубянке!

    -- Во, слыхали! -- снова взвивается Сима. -- Типичные речи стукача! Чтобы говорить такое вслух и при этом не сесть -- нужно иметь специальную лицензию!

    -- Серафима Михайловна, чтобы говорить вслух то, что несете вы, нужно тоже иметь лицензию, -- вежливо говорит Борис. Сима захлебывается от ненависти и на минуту умолкает.

    -- Как хотите, а позвонить надо, -- настаивает Федяева. -- Театр не может существовать без его создателя. Должны же артисты знать, на каком они свете...

    -- Наивные, Господи... -- морщится жена Тюрина. -- Он прямо обрыдается вам в трубку.

    -- Но все-таки будет хоть какая-то ясность, -- неуверенно поддерживает Федяеву Элла Эрнестовна.

    -- Да и так все ясно! -- Боря отодвигает от себя тарелку и вытирает салфеткой губы. -- Шефа лишают гражданства, а сюда пришлют другого главного. И весь сказ! Сценарий уже давно утвержден.

    -- Нет, позвольте! -- горячится Федяева. -- Мы же не стадо овец, с нами обязаны считаться! Такого просто не может быть!

    -- В этой стране все может быть! -- мрачно усмехается Боря. -- Неужели вы всерьез считаете, что они держат нас за людей? Мы для них -- шуты гороховые!..

    -- Боря, никогда не говорите "в этой стране", -- морщится Андрей Иванович. -- Вы так мало похожи на иностранца...

    -- А что вас покоробило, Андрей Иванович? -- удивляется Боря. -- Непатриотичный оборот?.. Но вы же человек свободных взглядов, сами отсидели одиннадцать лет...

    -- Боря, вы с такой легкостью говорите "отсидели", -- тихо вмешивается Элла Эрнестовна, -- как будто Андрей Иванович отсидел ногу...

    -- Да вернется он, вернется! -- кричит Сима. -- Ничего ему не сделают! Ты слышала это интервью? И я не слышала!.. И никто не слышал!..

    -- Гордынский тоже слышал, -- меланхолично замечает кто-то.

    -- Андрей Иваныч! -- к столику Нанайцева пробирается помреж Тамара. -- Вас срочно к директору!..


     *


    ...Едва переступив дверь в кабинет директора, Андрей Иванович безошибочным чутьем старого театрального домового и еще более безошибочным чутьем старого лагерника определяет: случилось что-то неладное, и не просто неладное, а совсем скверное, что случается далеко не каждый день. Внешне вроде бы ничего не изменилось, все на своих привычных местах... Финская мебель, фестивальные призы, заграничные афиши... Гости в директорском кабинете тоже явление обычное, можно сказать, ежедневное... На столе сияют золотые коньячные рюмочки, глубокой морской зеленью мерцает тархун, но это тоже появляется здесь не только по большим праздникам... И все-таки в сердце Андрея Ивановича, как пузырьки в газировке, начинают бешено колотиться крохотные иголочки страха...

    -- Входите, входите, Андрей Иваныч, -- голос директора бодр и приподнят, но при этом лицо почему-то почти свекольного цвета. -- Знакомьтесь, товарищи: это Андрей Иваныч, наш парторг... Ну, товарищи из райкома его знают...

    -- И мы знаем! -- с доброжелательной гримасой кивает единственная во всей компании дама. -- В кино иногда выбираемся... Очень приятно видеть вас, так сказать, живьем!..

    -- Анна Кузьминична из горкома, -- продолжает конферировать директор. -- А это Юрий Михайлович... Это наш покровитель... Наш куратор... Наш, так сказать...

    Тот, кого назвали Юрием Михайловичем, и в ком Андрей Иванович тотчас же угадал главного, демократично останавливает директора движением руки -- это, мол, суета, дело, мол, не в титулах, есть проблемы поважнее...

    -- Извините, что я в таком виде! -- запоздало спохватывается Андрей Иванович. -- У нас ежедневные репетиции... Мне сказали -- срочно, я не стал переодеваться...

    -- А что вы, собственно, репетируете? -- Юрий Михайлович, не мигая, смотрит на Андрея Ивановича. -- Насколько я понимаю, ваш главный режиссер находится в Великобритании?

    -- Ну, есть же и очередные режиссеры... -- поспешно вмешивается директор. -- Театр не может не репетировать. Люди потеряют квалификацию...

    -- Разумеется, без Георгия Петровича трудно, -- Андрей Иванович пытается выглядеть раскованным и независимым, но под немигающим взглядом куратора у него это плохо получается. -- Однако же мы пытаемся как-то существовать... И ждем его возвращения...

    -- А вы не ждите, -- бесцветным голосом советует Юрий Михайлович. -- Он не вернется. К тому же, вчера, приказом по министерству культуры он освобожден от обязанностей главного режиссера.

    Андрей Иванович затравленно глянул на директора, тот смотрел в окно и вытирал шею платком...

    Трое райкомовских о чем-то приглушенно переговаривались между собой... Дама из горкома заинтересованно разглядывала афишу... И только Юрий Михайлович так же в упор, не мигая, смотрел на Андрея Ивановича.

    -- Понятно, -- механически кивнул Андрей Иванович, хотя в голове у него шумело, ничего-то ему не было понятно. -- И что же теперь будет?..

    -- Об этом мы еще поговорим. А пока срочно соберите партком на предмет исключения Георгия Петровича из партии. Решение принято наверху, но провести его надо через первичную парторганизацию.


     *


    Перед дверью парткома застыла молчаливая группа актеров. Те же живописные лохмотья, те же размалеванные лица. Еще минута -- и будет казаться, что это всего лишь цветная фотография, но нет, щелкнул дверной замок -- и вся группа пришла в движение, отхлынула от двери, образовала живой коридор...

    Сквозь коридор проходит начальство во главе с Юрием Михайловичем. Чувствуется, что им неуютно пробираться сквозь эту странную, разрисованную, полуголую и враждебно настроенную толпу.

    Вслед за начальством появляются члены парткома. Они идут молча, гуськом, не поднимая глаз, впереди, осунувшийся и постаревший, идет Андрей Иванович. Элла Эрнестовна кидается к нему и, как сестра милосердия -- раненого, принимает его на плечи.

    -- Ну что? -- пытает одного из членов парткома Тюрин. -- Кто был за, кто был против?

    -- Все -- за! -- вяло отвечает член парткома. -- И попробовали бы не проголосовать...

    -- Исключили? -- ахает Сима. -- Ах вы, гадье!.. Ах вы, твари позорные!..

    -- Был бы у тебя партбилет, -- огрызается другой член парткома, -- ты бы по-другому заговорила!..

    -- У меня партбилет? -- хохочет Сима. -- Да я с таким, как ты, на одном гектаре... На кой мне он нужен, если из людей делает таких вот нелюдей?

    -- Не усугубляй, Сима, -- мягко говорит Левушка. -- Им и так тошно. Еще не вечер, еще не вечер... Будем бороться...

    -- Отборолись! -- не унимается Сима. -- Это вы при шефе были борцы!.. А без него вы -- мразь!..

    -- Надо срочно написать в Политбюро, -- пытается взять ситуацию в свои руки Федяева. -- С просьбой о пересмотре...

    -- Лучше в ООН, Лидия Николаевна, -- серьезно советует Гордынский. -- Быстрее отреагируют.

    -- А что теперь с нами будет? -- кокетливо вопрошает Аллочка. -- Мы теперь тоже вроде как бы враги народа.

    -- Что-нибудь придумают, -- в тон ей отвечает Ниночка. -- Может, сошлют, может, расстреляют.

    -- Скорее всего, сошлют! -- авторитетно поддерживает разговор Боря. -- Будут предлагать точки -- проситесь в Англию.


     *


    ...На одном из столиков в гримуборной Андрея Ивановича разложена целая аптечка, над которой хлопочет переполошенная Элла Эрнестовна. Сам Андрей Иванович полулежит на диване, руки теребят диванную обшивку, на лбу -- бисеринки пота.

    -- Да нормально, Элла, -- успокаивает он жену, хотя самого колотит крупная дрожь. -- Под лопаткой уже отпустило... Много нитроглицерина тоже нельзя, может быть коллапс... Ты знаешь, это было, как гипноз... Вот он смотрит на меня, и я чувствую, как язык у меня деревенеет... У него такой взгляд... нехороший взгляд... как у тех...

    -- Это страх, Андрюша, -- Элла Эрнестовна промокает платком влажный лоб мужа. -- Это на всю жизнь. Ты уж смирись с этим, побереги сердце...

    -- Он зачитал нам какую-то ерунду... Цитаты из западных газет... В общем, я плохо помню... А потом предложил голосовать... И рука у меня поднялась сама собой... И все подняли руки. Хотя нет, один был против. Коля Малинин. Монтировщик.

    -- Не будь ребенком! -- увещевает мужа Элла Эрнестовна. -- Ты думаешь, от вас что-то зависело?.. Да они исключили бы Георгия Петровича и без вас!.. Ваше голосование -- пустая формальность!..

    -- Да пойми, Элла, -- стонет Андрей Иваныч, -- им было важно сделать это нашими руками!.. Чтобы показать нам, какие мы ничтожества!.,. И они этого добились. Да, собственно говоря, и не добивались. Просто цыкнули -- и мы тут же упали на карачки!.. Господи, какой стыд!..

    -- Прекрати, Андрей! -- Элла Эрнестовна переходит на шепот. -- Ты же знаешь эту машину. Она раздавит всякого, кто будет ей сопротивляться. Ты однажды уже попробовал. Пусть пробуют другие!..


     *


    По радиотрансляции -- настойчивые звонки.

    Татьяна в своей гримуборной поспешно натягивает на себя какую-то хламиду. Оглядывает себя в зеркале. Поправляет волосы. Пудрит нос.

    "Ку-ку!" -- Татьяна резко поворачивается и видит высовывающуюся из-за вешалки физиономию Гордынского.

    -- Ты с ума сошел! -- ахает Татьяна. -- Тебя ж могут увидеть!.. А ну, выматывайся немедленно!..

    -- Сейчас время пик, -- объясняет Игорь. -- Все на прогоне. -- И тут же меняет тон: -- Тань, только один вопрос: когда мы увидимся?

    -- Никогда, Игорь, -- Татьяна снова поворачивается к зеркалу. -- И не задавай больше никаких вопросов.

    -- Вот это да! -- лицо у Игоря вытягивается. -- Так-таки и никогда? Напугал тебя наш мавр!..

    -- Я не хочу доставлять Леве неприятные минуты. И так весь театр шушукается.

    -- А обо мне ты подумала? -- вскрикивает Игорь. -- Или мои переживания тут не в счет?..

    -- Ты -- другое дело, -- парирует Татьяна. -- Ты -- свободный человек. И потом -- я люблю мужа.

    -- Что ты говоришь! -- ехидничает Игорь. -- Оказывается, ты любишь мужа!.. Не поздновато ли прозрела?

    -- А ты и в самом деле пошляк! -- Татьяна брезгливо разглядывает Игоря в зеркале. -- Правильно про тебя говорят: пошлый дурак с оловянными глазами...

    -- Это кто же так говорит? -- последние слова задели Игоря за живое. -- Уж не Левушка ли? В таком случае можешь передать ему, что он благородный умник с натуральными рогами!..

    Вот этого говорить не следовало, тут Игорю явно изменило чувство меры. Он не успевает даже осмыслить сказанное. а в руках у Татьяны уже матово поблескивают щипцы для завивки волос.

    -- Пошел вон! -- приказывает Татьяна. -- Немедленно пошел вон, или я за себя не отвечаю!

    Вслед за тем щипцы действительно летят в сторону Гордынского, но он уворачивается.

    -- Правильно, -- бормочет Игорь, потихоньку перемещаясь к двери, -- один с топором, другая -- со щипцами... Вполне в духе вашей семьи!.. Интересно, чем будут швыряться ваши дети...

    В дверь, которая за ним поспешно захлопывается, летит флакон дезодоранта.


     *


    

... ... ...
Продолжение "Сукины дети" Вы можете прочитать здесь

Читать целиком
Все темы
Добавьте мнение в форум 
 
 
Прочитаные 
 Сукины дети
показать все


Анекдот 
Папа - это самец мамы.
показать все
    Профессиональная разработка и поддержка сайтов Rambler's Top100