Вход    
Логин 
Пароль 
Регистрация  
 
Блоги   
Демотиваторы 
Картинки, приколы 
Книги   
Проза и поэзия 
Старинные 
Приключения 
Фантастика 
История 
Детективы 
Культура 
Научные 
Анекдоты   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Персонажи
Новые русские
Студенты
Компьютерные
Вовочка, про школу
Семейные
Армия, милиция, ГАИ
Остальные
Истории   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Авто
Армия
Врачи и больные
Дети
Женщины
Животные
Национальности
Отношения
Притчи
Работа
Разное
Семья
Студенты
Стихи   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Иронические
Непристойные
Афоризмы   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рефераты   
Безопасность жизнедеятельности 
Биографии 
Биология и химия 
География 
Иностранный язык 
Информатика и программирование 
История 
История техники 
Краткое содержание произведений 
Культура и искусство 
Литература  
Математика 
Медицина и здоровье 
Менеджмент и маркетинг 
Москвоведение 
Музыка 
Наука и техника 
Новейшая история 
Промышленность 
Психология и педагогика 
Реклама 
Религия и мифология 
Сексология 
СМИ 
Физкультура и спорт 
Философия 
Экология 
Экономика 
Юриспруденция 
Языкознание 
Другое 
Новости   
Новости культуры 
 
Рассылка   
e-mail 
Рассылка 'Лучшие анекдоты и афоризмы от IPages'
Главная Поиск Форум

Рассказы - - Жаль, что Вас не было с нами

Проза и поэзия >> Русская современная проза >> См. также >> Аксенов, Василий >> Рассказы
Хороший Средний Плохой    Скачать в архиве Скачать 
Читать целиком
Василий Аксенов. Жаль, что Вас не было с нами

---------------------------------------------------------------

OCR: Alex ER3AL

---------------------------------------------------------------

1


     За что, не знаю, такого тихого человека, как я, выгонять из дому? Бывало, когда сижу в комнате, у калорифера и читаю книги по актерскому мастерству, когда я вот так совершенствуюсь в своей любимой профессии, слышно, как вода из крана капает, как шипит жареная картошка, ни сцен, ни скандалов, никому не мешаю.

     А если и задержусь где-нибудь с товарищами, опять же возвращаюсь домой тихо, без сцен, тихо стучусь и прохожу в квартиру бесшумно, как кот,

     Короче, выдворила. Распахнула передо мной двери в пространство, в холодеющий воздух, на Зубовский бульвар; и, поджав хвост, двинулся к Кропоткинскому метро, по пустой улице, куда -- неизвестно; ах, мне ведь не восемнадцать лет, и зима на носу; только и успел я собрать все свои справки и диплом.

     Я шел с портфелем, в котором только бумажки и белье, поводя трепещущими ноздрями, унося в себе все обиды и раннюю язву желудка, кариозные зубы и здоровые, одну золотую коронку и запас нерастраченного темперамента; нервы, нервы, сплошная нервозность,

     Вы знаете, когда возникает заколдованный круг человеческих недоразумений, тут уже ничего вам не поможет -- ни трезвый рассудок, ни проявления нежности, ничего, Даже общественный суд,

     "Эх, Соня, Соня", -- думал я,

     Короче, стою я один на Пушкинской площади, Пальто уже не греет, "Летайте самолетами, Выигрыш -- время!" Это написано над магазином легкого женского платья, Изящная фигура в прозрачном силоне, Доживу ли я до лета?

     Потом погасла реклама "Аэрофлота", Александр Сергеевич Пушкин -- голову в плечи, пустынный вихрь на морозном асфальте -- две легкомысленные девушки. Эх, взяли бы к себе, только для тепла, только для тепла, и ни для чего больше, но нет, только катятся и катятся золотые, оранжевые, изумрудные буквы по крыше "Известий", теплые радостные буквы, как последние искры лета, как искры последней летней свободы: "Часы в кредит во всех магазинах "Ювелирторга",

     Вот это идея, подумал я, Пора мне ужа завести себе часики, чтобы, значит, они тикали и вселяли бы в мою душу гармонию и покой, К счастью, я увидел скульптора Яцека Войцеxовского. Яцек шел по другой стороне улицы Горького, медленно двигался, как большой усталый верблюд. Заметил я, что он уже перешел на зимнюю форму одежды. Отсюда, через улицу, в своем шалевом воротнике, он выглядел солидно и печально, как большой художник, погруженный в раздумья о судьбах мира, по меньшей мере, и уж никак не о кефире и булке на завтра.

     -- Яцек! -- закричал я, -- Яцек!

     -- Миша! -- воскликнул он, подошел к краю тротуара, занес свою большую ногу и, глубоко вздохнув, как большой верблюд, двинулся вброд.

     Короче, поселился я у него в студии, Днем я все шустрил по Москве, а вечера коротали вместе. Разговаривать нам с ним особенно не о чем было, да из-за холода и рта раскрывать не хотелось, Мы сидели в пальто друг против друга и глядели в пол, сидели в окружении каменных, и глиняных, и гипсовых, и деревянных чудищ и прочих его польских хитростей и думали думу.

     Вообще, дела у Яцека были далеко не блестящи: он запорол какой-то заказ и поругался со всеми своими начальниками. Такой человек -- день молчит, неделю молчит, месяц, и вдруг как скажет что-нибудь такое -- все на дыбы.

     Да, дела наши были далеко не блестящи. Короче, ни угля, ни выпивки и очень небольшие средства для поддержания жизни,

     -- Вот сегодня я бы выпил, -- как-то сказал Яцек,

     -- Ах, Яцек, Яцек. -- Я стал ему рассказывать, какие вина выставлены нынче в Столешниковом переулке.

     Вина эти -- "шерри-бренди", "камю" и "карвуазье", "баккарди", "кьянти" и "мозельвейн" -- в разнообраз-ных заграничных бутылках мелькали в окнах роскошно-го этого переулка, и вместе с пышечным автоматом, где плавали в масле янтарные пышки, вместе со снегопадом мягкой сахарной пудры, с клубами кухонного пара из кафе "Арфа", с чистыми, как голуби, салфетками ресторана "Урал", с застекленной верандой этого ресторана, где за морозными разводами светились розовые лица моих веселых современников, -- ах, вся эта сладкая жизнь была нам сейчас недоступна.

     -- Я бы сейчас и от перцовки не отказался, -- проскрипел Яцек. -- Перцовка -- це добже.

     Опять мы замолчали. Яцек, король своих уродов, сидел, скрестив крупные пальцы, и смотрел на кафельный пол, а уроды его, бородатые каменные мужики и грудастые бабы, маленькие и большие, прямо-таки горой вздымались за его спиной, прямо как полк, только бы дал он приказ--и они тронутся в поход, пугая приличных людей;

     Года два назад в Доме журналистов кто-то болтал, что Яцек почти гений, а если еще поработает, так и вообще гением сделается, но сейчас он не работал и даже не смотрел на своих уродов. Кажется, он был в оцепенении.

     Я тоже был эти дни в каком-то оцепенении, но все же днем я безвольно метался по массовкам и, пользуясь могуществом знаменитых своих друзей, зарабатывал иной раз трешницы. Все же я помнил, что мне надо питать и себя и Яцека.


     А он ничего не помнил, так и сидел день-деньской в своей дорогой шубе и смотрел на кафель. Лишь иногда вставал, чтобы разогнать кровь по стареющим жилам. Вот только сегодня он высказался насчет выпивки, и я этому был рад, даже при отсутствии реальных надежд,

     -- Может быть, поедем к кому-нибудь, Яцек? -- спросил я, -- В конце концов...

     -- Отпадает, -- сказал он и встал.

     Я посмотрел на него снизу, увидел, какой он боль-шой и почти великий, и понял --действительно, ездить к кому-нибудь ему не пристало. Да я и сам не любитель таких занятий. Тяготы жизни еще не сломали мою инди-видуальность. Сам я могу угостить, когда при деньгах, никогда не скуплюсь, но ездить к кому-нибудь и сшибать куски -- экскьюз ми!

     А Яцек что-то заходил-заходил, задвигался и вдруг нырнул в каменные свои джунгли, в пещеру, в дикий этот храм, замелькала по обширной студии его каракулевая шапка,

     Он появился, таща в руках, как охапку дров, три не-большие фигуры -- по полметра примерно длиной.

     -- Вот, -- сказал он, -- давай продадим эти вещи. И поставил одну из фигур на пол. Это была небольшая женщина, сидящая по-турецки, шея длинная-длинная, маленький бюст, а ножищи очень толстые, непропорционально развитые ноги.

     -- Ранний период, -- сказал Яцек и покашлял в кулак, Может быть, раньше это была сравнительно прилич-ная скульптура, но, пройдя через разные яцековские пе-риоды, стала она темной, пятнистой и в трещинах,

     Яцек очень волновался. Он ходил вокруг фигуры и вздыхал.

     -- Да-а, -- сказал я. -- Продашь ее, как же.

     -- Знаешь, -- шепнул мне Яцек в волнении, -- это ши-карная вещь.

     -- Так она же вся в трещинах.

     -- Миша, что ты говоришь? Ведь это же от холода. В тепле она согреется, и трещин не будет.

     -- А почему шея такая длинная?

     -- Ну, знаешь,-- взревел он. -- Уж от тебя я этого не ожидал!

     -- Тише, Яцек, дорогой, -- сказал я. -- Не кричи на меня. Я, может, больше тебя заинтересован, чтоб про-дать, но трещины...

     -- Я их сейчас замажу! -- закричал он и вмиг замазал эти трещины.

     Ладно, мы пошли. Завернули эти фигурки в старые номера "Советской культуры" и направились на улицу.

     Мы направились во Фрунзенский район, как в наибо-лее культурный район столицы. Густота интеллигенции в этом районе необычайна. Говорят, что на его террито-рии проживает до двухсот тысяч одних доцентов.

     В общем так: по лунным тихим переулкам, минуя шумные магистрали, по проходным дворам, известным мне с детства, а также по работе в кино, под взглядами теплых окон интеллигентских жилищ, торопливыми ша-гами мимо милиции, фу...

     Как-то так получилось, что в ваянии до того времени я еще не разобрался. В музыке я понимал кое-что, умел отличить адажио от скерцо, в живописи -- масло от гуаши, а в скульптуре для меня что глина, что алебастр -- все было одно. Только знал я, что Яцек -- великий че-ловек.

     -- Произведение выдающегося скульптора, реэми-гранта из Западной Боливии. Использованы мотивы мест-ных перуанских инков, -- сказал я отставному интендан-ту, каптенармусу, крысолову, Букашкину-Таракашкину, ехидному старичку. -- Импорт, --сказал я ему. -- Не же-лаете? За пятерку отдам.

     Таракан Тараканович поставил женщину с замазанны-ми трещинами на коврик в своей прихожей, поползал вокруг и сказал:

     -- Похоже на раннего Войцеховского.

     -- Яцек! -- закричал я, выбежал на лестницу, стащил вниз своего друга и показал ему в открытую дверь на ползающего старичка.

     -- Куда ты меня привел, Миша, -- слабо пролепетал Яцек, -- это же академик Никаноров.

     Да, попали мы на академика, как раз по изобрази-тельному искусству. И вот академик Никаноров накиды-вает пальтишко и требует его в студию свезти.

     В студии Яцек стал ворочать своих каменных ребят, а я ему помогал, а академик Никаноров сидел на помосте в кресле, как король Лир.

     -- Давно я к вам собирался, -- говорил он, -- давно. Очень давно. Ох, давно. Давным-давно.

     Он восхищенно подмигивал мне и тайком любовно кивал на Яцека, а у меня сердце прямо кипело от гор-дости.

     -- Это все старые вещи, -- сказал Яцек и снял с го-ловы каракуль. -- Я уже год не работаю.

     -- Почему же вы не работаете? -- спросил академик Никаноров.

     -- А вот не хочу и не работаю, -- ответил Яцек, по-ложил локоть на голову одному своему мужику и стал смотреть в потолок.

     Академик Никаноров восхищенно затряс головой, подмигивая мне.

     -- А самодисциплина, Войцеховский, а? -- строго вдруг сказал он.

     -- Мало ли что, -- сказал Яцек. -- Не хочу -- не рабо-таю, захочу -- заработаю. Хоть завтра.

     -- Какая луна нынче синяя, -- сказал академик Ника-норов, глянув в окно.
2


     Так. Жизнь стала налаживаться. Топливо. Пища. Ака-демик Никаноров с товарищами закупил у нас ряд работ. Работать Яцек еще пока не начал, но все же пальцами Стал чаще шевелить, видимо обдумывая какой-то замы-сел. А я по хозяйству хлопотал: ну там стирка, мелкий ре-монт одежды, приготовление пищи, уборка, то, се, дел хватало.

     Вдруг однажды он встряхнулся, ножищами затопал, встал и сказал:

     -- Пойдем, Миша, до ресторации. Мы с тобой деяте-ли искусств и обязаны вечера в застольной беседе про-водить. Освежи, -- говорит, -- мне костюмчик.

     Глазам своим не верю -- Яцек снимает шубу, пиджак, брюки и начинает делать гимнастику.

     Тут я развил бешеную деятельность. Быстро утюгом освежил наши костюмы, галстуки, подштопал носки. Вы-

     рядились мы и отправились в Общество Деятелей Ис-кусств -- ОДИ,

     Ресторан этот очень шикарный: в нем красный цвет соседствует с черным, но главенствует голубой, в нем бамбуковые нити трещат, как в тропиках, а глаз успокаи-вает присутствие скромных берез, в нем вам поднесут по-свойски, как в семье, и стряхнут мусор со стола, и ни-кто не гаркнет -- сходи домой переоденься!

     В некоторой степени теснота локтей за длинным сто-лом, дележ нехитрой закуски, жюльен там или филе по-суворовски, мерное течение диалогов и веские репризы, круговая чаша и шевеление под столом знакомых добрых ног -- все это в некоторой степени нужно для нервов. А то бывает, что к вечеру нервы шалят, и начинаешь что-то считать, то ли годы, то ли обиды...

     Мне тридцать пять лет, а по виду и сороковку можно дать. Друзья, которых давно не видел, говорят: "Мишу Корзинкина прямо не узнать. Жуткий какой-то стал. Все это так, но я часто, знаете ли, ловлю себя на каких-то странностях. К примеру, собираются за столом люди мо-его возраста, а то и гораздо моложе мужчины, и говорят о знакомых и понятных мне вещах, и вдруг я ловлю себя на том, что чувствую себя среди них как ребенок, что все они знают то, чего не знаю я. Лишь одна мысль утешает: а вдруг и каждый из них чувствует себя ребенком в об-ществе и только лишь притворяется так же, как я притво-ряюсь? Может быть, каждый только пыжится в расчете, чтобы его не сбили с копыт?

     В ресторане первым делом мы увидели Игорька Бар-кова, и к нему мы с Яцеком и подсели.

     -- Как дела? -- спросил Игорек, крутясь на стуле, сверкая глазами то вправо, то влево.

     -- А тебя можно поздравить? -- спросил я его. На прошлой неделе Игорек (он режиссер) получил в Сан-Франциско премию "Золотые ворота" и прилетел

     домой уже лауреатом.

     -- Да, -- сказалИгорек. -- Спасибо,Яцек, -- сказал он. -- Ты мне пятерку не займешь? Батюшки! -- закричал он. -- Ирка появилась!

     Сквозь щелканье бамбука под кривыми зеркалами и декоративными глыбами прошла Ирина Иванова, наша


     Мировая звезда, высокая прекрасная девица, вся на винте. Шла она без лишних слов, лишь юбка колыхалась на бедрах, привет, привет, да и только.

     Увидев Баркова, она присела к нам, и Игорек нас по-знакомил.

     Год был на исходе. Выходит, значит, так: от снежных колких буранов к весенней размазне, а потом к шелестя-щей велосипедной команде на просохшей мостовой, ОТ духоты наемной нашей дачи и от трясины пруда, от Сонечкиных осенних страстей к позднему моему изгнанию, от бед и унижений к знакомству с Ириной Ивановой?

     -- Я хочу вас ваять, -- сказал Яцек Ирине.

     -- Валяйте, -- сказала Ирина и повернулась ко мне: -- А вы тот самый Корзинкин?

     Не знаю уж, что на меня нашло, но только не мог я терпеть насмешек от Ирины Ивановой.

     -- Какой это тот самый? -- воскликнул я. -- Что это значит -- тот самый? Все это ложь! Никакой я не тот са-мый! Я сам по себе, без них без всех, и вовсе я не тот самый!

     -- Успокойтесь, -- шепнула мне Ирина прямо в лицо, прямо в глаза и погладила по щеке. -- Миша, что вы? -- Она встала и сказала громко: -- Я приду через пятна-дцать минут, и мне бы хотелось, Миша, чтобы вы за это время переменили обо мне мнение в лучшую сторону,

     Ушла.

     -- Она хорошая? -- спросил я Игорька,

     -- Ты что, слепой? Девица первый класс.

     -- Но хорошая? -- переспросил встревоженный Яцек.

     -- Не знаю, -- промямлил Барков. -- Меня она не вол-нует,

     -- Яцек! -- крикнул я. -- Посмотри на этого сноба! Весь мир она волнует, а его нет. Барков засмеялся:

     -- Да не, ребята, вы меня не так поняли. Она меня не волнует в плане кино, вот что. Он пригнулся к столу и зашептал, смешно и быстро перемещая зрачки то впра-во, то влево:

     -- Ведь я же хочу все перевернуть, вот в чем дело. Все наоборот, понимаете? В том числе и женский тип -- назад, бежать от всех этих эталонов. Как Антониони с Моникой Витти. Только я и этого паренька хочу перевернуть, понятно? Все перевернуть вверх дном.

     -- Кого же ты будешь сейчас снимать, Игорек? -- спросил я.

     -- Не знаю пока, но только Ира Иванова меня теперь не волнует. В этом плане.

     Он стал рассказывать, что уезжает на днях со своей группой на Южный берег Крыма и там начнет снимать что-то такое замечательное, никем еще не виданное, что-то такое... сам он еще не знает что.

     -- Сними меня, Игорек, -- попросил я его.

     -- Ты лучше, Миша, иди ко мне администратором. Он засмеялся.

     -- Нет, -- сказал я, -- об администраторе не может быть и речи, а вот ты лучше сними меня в какой-нибудь роли.

     Игорек опять засмеялся, а Яцек обиделся за меня и перешел на "вы".

     -- Почему же вы не хотите снять Мишу? -- сказал он. -- Чем же он хуже других? Я вот, к примеру, соби-раюсь его ваять.

     -- Ладно, -- засмеялся Барков. -- Сниму тебя в эпи-зоде. Рта не успеешь открыть, как я тебя сниму.

     -- Напрасно ты так относишься к эпизодам, -- упрек-нул я его. -- Ты бы посмотрел на Феллини. Какие у него эпизоды!

     -- Сниму тебя с блеском, -- сказал Игорек. -- А Фел-лини у меня еще попляшет.

     Подошла Ирина и присела рядом со мной.

     -- фу, -- сказала она, -- вы бы хоть бутерброд мне сделали, Миша.

     Я быстро состряпал ей бутерброд с кетой, а сверху положил кружок парникового огурчика и зеленый листо-чек для красоты.

     -- И воды налейте, -- попросила она.

     Я налил ей боржома и положил в фужер ломтик ли-мона. Она с удивлением посмотрела на меня и вдруг ска-зала такую штуку, что я чуть не поперхнулся коньяком,

     -- Как ловко вы это все делаете, Миша, -- сказала она. -- Вам бы мужем моим быть,


     Барков засмеялся, а мы с Яцеком так и уставились на нее.

     -- Все время хожу голодная, -- пожаловалась Ири-на. -- Мужа выгнала, со свекром поссорилась, а сама, идиотка, ничего себе сварить не умею.

     Она расплакалась.

     Барков улыбался.

     А мы с Яцеком чуть с ума не сошли,

     -- Ирина, что с вами? Скажите! Не делайте нам больно.

     -- Муж -- тунеядец, свекор -- педант, а сама я дура, одна-одинешенька, -- пожаловалась она сквозь слезы. По-том встала и сказала нам с Яцеком: -- Проводите меня, друзья. Миша, если можно, заверните это филе для меня в салфетку. Спасибо.

     Мы вышли втроем на улицу Горького. Моментально все пижоны положили глаз на Ирину и поплелись за на-ми, держась на расстоянии, словно стая трусливых вол/ ков. Знают, что с Корзинкиным шутки плохи.

     -- Как странно устроена жизнь, -- говорила Ирина, -- человек, который красив, умен и известен, может быть одинок.

     При этом один свой зоркий глаз она повернула ко мне.

     -- Покажите, пожалуйста, ногу, -- попросил ее Яцек, -- поднимите ее чуть-чуть.

     -- Оп-ля! -- сказала Ирина и приподняла ногу, как цирковая лошадка.

     -- Интересно, -- сказал Яцек, мгновенно и гениально уловив особенности ее ноги. --Очень интересно. Что-то есть. Можете опустить.

     Мы пошли дальше.

     -- Послушайте, Ирина, э-э, не знаю вашего отчест-ва, -- церемонно заговорил Яцек, --Ирина Оскаровна, у меня есть конкретное предложение. Приходите ежеднев-но к нам в студию. Я буду вас ваять, а Миша позаботится о еде. Конечно, пища у нас не изысканная, но все-таки он что-нибудь приготовит из полуфабрикатов. Каждый день будете сыты.

     -- Гениально! -- радостнозакричалаИрина. -- Бог мне вас послал, друзья. А вас, Миша, особенно, -- шепо-том сказала она мне.

     Мы подошли к ее огромному мрачному дому, по-строенному еще в период расцвета культа личности. Дом весь был темным, лишь на одиннадцатом этаже светилось одинокое оконце, да и то зашторенное, задрапирован-ное,--это ее свекор, кабинетная крыса, мучитель, паук, занимался наукой.

     -- До свидания, до завтра, -- сказала Ирина. -- Кстати, Миша, передайте мне мое филе.

     Какой я балбес -- чуть было не забыл про филе! Су-дорожно я выхватил его из кармана и протянул ей. Она положила филе в сумочку.

     -- Спасибо за все, -- сказала она и пошла к своему дому, а снежная поземка подметала перед ней тротуар.
3


     На следующий день Ирина пришла в студию и после этого стала появляться у нас ежедневно.

     Она сидела в кресле на помосте, выставив свои ноги, а руками изредка шевелила, переворачивая страницы книги.

     А Яцек в брезентовой робе бродил вокруг помоста, зорко разглядывая детали ее тела, возвращался к гигант-ской уродливой глиняной глыбе, колотил по ней какой-то палицей, снова делал обороты вокруг Ирины и бормотал:

     -- Бардзо ладне, бардзо добже.

     А я тем временем хлопотал по хозяйству. Я поджари-вал полуфабрикаты так, что они прямо подпрыгивали на сковородке. Я изобрел даже свой собственный замеча-тельный соус. Могу поделиться рецептом. Скажем, если вы отварили курицу, вовсе не обязательно выливать буль-ончик, вы кладете в него пять ложек крахмала, пять ло-жек сахара, пять ложек соли, пять ложек перцу, два ста-кана томатного сока, мелко-мелко нарезанный лимон, стакан молока, баночку горчицы, пару лавровых листиков, выжимаете туда же тюбик селедочной пасты, всю эту смесь доводите до кипения, швыряете туда горсть мас-лин, и соус готов.

     В своей жизни я немало переменил профессий. Был, например, краснодеревщиком. Если спросите меня, ка-кую я делал мебель, я вам отвечу, что еще в 1946 году я


     делал модерн, у меня было чутье. Был я, например, в Ри-ге инженером по портовому оборудованию, да мало ли еще кем. Везде я добивался успехов, как и сейчас в кули-нарии. Я мог бы не знать никаких бед, если бы не посвя-тил свою жизнь искусству, точнее, самому сложному и важному виду искусства--киноискусству.

     -- Миша, -- говорит мне Яцек в процессе работы, -- не увлекайся. Ты ведь так задушишь нас запахами.

     А Ирина только кротко мне улыбалась с помоста. Ве-ла она себя в студии тихо, как голубица, все поедала, не капризничала.

     -- Никогда мне так хорошо не было, как сейчас, -- говорила она вечерами, когда я провожал ее до дому.

     Установились уже тихие морозные вечера с луной, и мы проходили с Ириной вдоль московского декабря мед-ленно и спокойно.

     Обычно она говорила примерно так:

     -- Как понять отношения между людьми, Миша? Вы не можете мне сказать? Я много думаю об Отношениях между людьми, об отношениях между мужчиной и жен-щиной. Вы, Миша, никогда не задумывались об этом? Вот, например, что лежит в основе любви --уважение или физическое влечение? По-моему, ни то, ни другое. По-моему, в основе любви лежит интуиция. А вы как ду-маете?

     А я говорил примерно так;

     -- Человек соединяется с человеком, как берега соединяются, к примеру, рекой. Знаете, Ирина, сближение умов неизбежно, как столкновение Земли с Солнцем, Человек человеку не волк, это глубокое заблуждение там, на Западе. Люди похожи на чаек, Ирина...

     Однажды она сказала, повернув ко мне свой круглый внимательный глаз:

     -- Миша, вы настоящий джентльмен.

     -- Что вы говорите? -- опешил я.

     -- Вы так ведете себя со мной -- жалобно сказала она.

     -- Как?

     -- Вы немножечко, хоть самую чуточку можете быть... ну... ну чуть-чуть со мной не таким?..

     Мы стояли возле витрины какой-то булочной, и вдруг

     я увидел наши отражения. Я увидел ее тень, тонкую и высокую, которая увенчивалась огромным контуром за-граничной белой папахи, и свою небольшую тень, конту-ры старой яцековской шапки, полукружия ушей...

     Знаете, тут пронзила меня нехорошая мысль: "Ирина смеется надо мной!"

     Как прикажете иначе объяснить наши отношения! Да-вайте посмотрим правде в глаза. Внешне я не блещу осо-бенной красотой, положение мое довольно странное, одежда с каждым днем ветшает, здоровье паршивое, что я такое для нее? Я испугался вдруг, что все это длитель-ный розыгрыш каких-то моих жестоких друзей.

     Той ночью я прибежал в студию и сказал Яцеку, что больше так не могу, что на этой неделе обязательно ку-да-нибудь уеду: или завербуюсь в Арктику, или в Афри-ку, или отправлюсь в Целиноград, куда давно уже зовет меня один друг, который нашел там свое счастье.

     Я задыхался, воображая себе все фантастическое ко-варство Ирины.

     Яцек волновался вокруг меня, даже поставил кофе на газ. Он убеждал меня принять люминал и соснуть, гово-рил, что Ирина любит меня, что она разгадала во мне на-стоящего человека, но что мне были его утешения!

     -- Вот телеграмму тебе принесли, Миша, -- сказал Яцек так, будто все мое спасение в этом клочке бумаги.

     Телеграмма была от Баркова, с Южного берега Крыма.

     В телеграмме значилось: "Вызываетесь на пробы роль Конюшки группа Большие качели Барков".

     "Вот что значит друзья, -- подумал я, рухнув в крес-ло. -- Вот что значит настоящий Друг Игорек, слово у него не расходится с делом. Обещал вызвать -- вы-звал. Крепкая мужская дружба". Я показал телеграмму Яцеку.

     -- Ну, Миша, поздравляю тебя! -- обрадовался он. -- Может быть, это начало, а?

     Полночи мы рассуждали о моем предстоящем отъез-де и о роли Конюшки. Что это за роль? Может быть, роль "маленького человека", обиженного судьбой, но сохра-нившего в душе рыцарский пыл и благородство?

     -- Завтра мы с тобой идем по магазинам, -- сказал Яцек, -- ты должен экипироваться. Не можешь ведь ты ехать на Южный берег в таком виде.

     Утром он по моему поручению позвонил Ирине, ска-зал, что сеансы временно прекращаются по причинам творческого характера.

     -- А как Миша? -- услышал я из-за плеча Яцека дале-кий, словно из космоса, голос Ирины. -- Вчера он был странным, и я вела себя неумно.

     Поверите ли, мне захотелось вырвать у Яцека трубку и прокричать Ирине, чтобы она бросила свои шутки, меня не обманет печальный блеск ее больших глаз, я знаю, она актриса, но я-то тоже не дурак, зачем ей нужны мои стра-дания, зачем, пусть она возвращается к своим ловеласам из ОДИ, я с ней больше не встречусь, может быть толь-ко тогда, когда мой Конюшка прогремит на весь мир и...

     -- А Миша вам завтра позвонит, -- сказал Яцек и по-весил трубку.

     Вечером я уезжал в Крым. Я оказался один в четырех-местном купе. Печально я стоял в проходе почти пустого вагона и смотрел на перрон, где топтался Яцек. Он храб-рился и улыбался, а я с острой печалью думал, как он тут останется один, кто за ним будет следить.

     Я потянул на себя стекло, и оно неожиданно подалось.

     -- Едешь, как бог, -- жалобно улыбаясь, сказал Яцек.

     -- Яцек, -- сказал я, -- будешь жарить пельмени, пере-ворачивай. Это очень просто --вываливаешь на сково-родку, кладешь кусок масла, сольцы немного, и все. Глав-ное --переворачивать.

     Оба мы заплакали.

     -- И ничего не говори ей, -- крикнул я. -- Ничего! Поезд тронулся.
4


     В Крыму поджидали меня чудеса. В Симферополе хлестал сильный морозный ветер, не было ни единой пу-шинки снега, а холодней, чем в Москве. Там на вокзале полсотни таксистов бросились ко мне. Все они, видно, были с Южного берега, потому что клацали зубами, сви-стели носами, крепко крякали, выражались, предлагали услуги.

     Выставив вперед свой портфель, я пробился сквозь их заслон и сел в троллейбус.

     Троллейбус пересек город (Симферополь), потом об-ширную равнину и полез в горы. Спокойно он лез все выше и выше и на перевале влез в густейший туман, как будто он был не нормальный городской троллейбус, а какой-нибудь вездеход.

     Все еще в тумане, я почувствовал, что теперь он идет вниз, как самолет. Он все полз и полз вниз, как вдруг ту-ман отстал от нас, и внизу во всю ширину, как в панорамном кино, открылся перед нами рай земной.

     Это просто было что-то удивительное -- синее море почти от неба и знакомые по открыткам склоны зеленых гор. Солнце сразу так нагрело стекла, что прямо хоть раз-девайся. А спустя некоторое время внизу появились ско-шенные под разными углами крыши того города и бе-лые массивы всесоюзных здравниц. Вскоре совсем мы снизились и покатили уже по городским улицам, как и полагается троллейбусам, мимо стеклянных шашлычных, чебуречных, бульонных, пирожковых, совсем безлюдных, что тоже было чудом.

     Когда я вылез из троллейбуса, голова у меня закру-жилась: такой крепкий и пахучий был здесь воздух. Бы-ло вовсе не так жарко, как в троллейбусе, а даже не-сколько зябко, но солнце светило, где-то близко бухало море, а на каких-то пышных деревьях голубели какие-то цветы.

     В киоске "Союзпечать" выставлены были карточки киноартистов. Я подошел и посмотрел на них как на что-то близкое и родное. Миша Козаков, Люда Гурчен-ко, Кеша Смоктуновский -- все друзья мои и коллеги. Сердце у меня екнуло, но все-таки я спросил:

     -- А есть у вас фотопортрет Ирины Ивановой?

     -- Иванову расхватали на прошлой неделе, -- сердито сказала продавщица. -- С парусного судна "Витязь" кур-санты всю Иванову разобрали.

     "Вот, -- подумал я, -- курсанты с парусного судна "Ви-тязь". Юнги Билли. Гардемарины. Полюбила я матроса с голубого корабля. Вот".

     И, все забыв, поставив на этом точку, спалив за собой мосты и корабли, я легко зашагал по чистым и малолюд-ным улицам этого города. Ноги мои приятно шерстила ткань иорданских брюк.

     Вчера в комиссионном магазине закупили мы с Яце-ком для меня уникальную вещь--иорданские брюки. У кого еще есть такие брюки, хотел бы я знать. Один только Миша Корзинкин ходит в иорданских брюках. Швы, правда, слабоватые у этих брюк, но зато впереди у них, извините, молния, а не какие-нибудь вульгарные пу-говицы.

     Навстречу мне шла высокая толстая старуха на тон-ких каблуках.

     -- Простите, -- обратился я к ней, -- не знаете ли вы случайно, где здесь размещается киногруппа "Большие качели"?

     -- У-тю-тю-тю, -- сказала она, вытянув ко мне свои губы, -- сделай, маленький, два-три шага ножками топ-топ и прямо упрешься.

     Я ускорил шаги и оглянулся. Старуха, смеясь, смотре-ла мне вслед и качала головой с ласковой укоризной, как будто застала на фривольных шалостях.

     Теперь навстречу мне бежала собака, худая, черная как ночь, перебирая длинными заплетающимися лапами, с глазами вроде бы покорными, а на самом деле лживы-ми и коварными.

     -- Не бойся, песик, -- сказал я, -- не обижу.

     -- Ррры, -- мимоходом сказала мне собака.

     -- Рекс, лете гоу! -- послышался голос старухи. Собака, как обезьяна, пошла за ней на задних лапах.

     -- Кто сказал "ры"? -- спросил, высовываясь из па-латки, толстый ювелир. -- Вы, молодой человек? А? Часы починим? Комната нужна? Почем иорданские брючки? Продашь?

     Все в этом городе было романтично и загадочно, как в сказках датского писателя Андерсена.

     Вскоре я вышел на набережную, где море бухало и взлетало над парапетом метров на пять. На набережной тоже было малолюдно, бродило несколько синих пиджа-ков и зеленых кофт, но ожидалось пополнение -- к порту в это время подходил греческий лайнер "Герострат" с ту-рецкими туристами на борту.

    

... ... ...
Продолжение "Жаль, что Вас не было с нами" Вы можете прочитать здесь

Читать целиком
Все темы
Добавьте мнение в форум 
 
 
Прочитаные 
 Жаль, что Вас не было с нами
показать все


Анекдот 
Приходит студент в столовую, подсаживается к профессору. Профессор ему: "Гусь свинье не товарищ" .
Студент: Ну, ладно, я полетел.
Профессор обидился и решил студента на экзамене завалить. Приходит студент на экзамен и отвечает все на «отлично»…
Профессор задает ему вопрос:

- Вот представь, идешь ты по дороге, видишь, два мешка стоят. Один с умом, другой с золотом. Какой возьмешь?
Студент: "С золотом".
Профессор: "А я б с умом взял"
Студент: "Ну, это кому чего не хватает".
Профессор разозлился и написал студенту в зачетке: "козел". Студент даже не посмотрел и ушел. Потом возвращается и говорит: "Профессор, вы тут расписались, а оценку не поставили".
показать все
    Профессиональная разработка и поддержка сайтов Rambler's Top100