Вход    
Логин 
Пароль 
Регистрация  
 
Блоги   
Демотиваторы 
Картинки, приколы 
Книги   
Проза и поэзия 
Старинные 
Приключения 
Фантастика 
История 
Детективы 
Культура 
Научные 
Анекдоты   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Персонажи
Новые русские
Студенты
Компьютерные
Вовочка, про школу
Семейные
Армия, милиция, ГАИ
Остальные
Истории   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Авто
Армия
Врачи и больные
Дети
Женщины
Животные
Национальности
Отношения
Притчи
Работа
Разное
Семья
Студенты
Стихи   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Иронические
Непристойные
Афоризмы   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рефераты   
Безопасность жизнедеятельности 
Биографии 
Биология и химия 
География 
Иностранный язык 
Информатика и программирование 
История 
История техники 
Краткое содержание произведений 
Культура и искусство 
Литература  
Математика 
Медицина и здоровье 
Менеджмент и маркетинг 
Москвоведение 
Музыка 
Наука и техника 
Новейшая история 
Промышленность 
Психология и педагогика 
Реклама 
Религия и мифология 
Сексология 
СМИ 
Физкультура и спорт 
Философия 
Экология 
Экономика 
Юриспруденция 
Языкознание 
Другое 
Новости   
Новости культуры 
 
Рассылка   
e-mail 
Рассылка 'Лучшие анекдоты и афоризмы от IPages'
Главная Поиск Форум

Повести - - Апельсины из Марокко

Проза и поэзия >> Русская современная проза >> См. также >> Аксенов, Василий >> Повести
Хороший Средний Плохой    Скачать в архиве Скачать 
Читать целиком
Василий Аксенов. Апельсины из Марокко

---------------------------------------------------------------

Spellchecked by Tanya Andrushchenko

---------------------------------------------------------------

Повесть
Глава I. ВИКТОР КОЛТЫГА

     В общем, лично мне надоело... Артель "Напрасный труд". Мы пробурили этот живописный распадок в двух местах и сейчас бурили в третьем. Гиблое дело - нет здесь ее. Я это чувствую нюхом - как никак уже пять лет шатаюсь в партиях, на Сахалине был возле Охи, и по Паронаю, и в устье Амура, и на Камчатке... Насмотрелся я на эти рельефы!

     Ничего я не имею против этого распадка, здесь даже красиво -- можно горнолыжную базу построить, на западном склоне отличная трасса для слалома, воздух здесь хороший, а может, и грязи какие-нибудь есть для больных, вполне возможно. Целебный источник? Допускаю, стройте, пожалуйста, санаторий -- боже ты мой, может, здесь и золото есть, может быть, этот чудный, живописный, лучший в мире распадок - настоящее золотое дно, может, золота здесь хватит на все сортиры в коммунистическом обществе, но нефти здесь нет.

     Понятно, я молчал и ничего не говорил Кичекьяну. И все ребята молчали. Кичекьян у нас человек новый, это его первая разведка. В этом году он окончил Ленинградский горный и приехал к нам сюда начальником партии. Сейчас он сильно психовал, и поэтому мы молчали. А хотелось сказать: "Знаешь что, Арапет-джан (или как там у них говорят), надо собирать все хозяйство и сматываться отсюда. Знаешь, джан (вот именно, джан), наука наукой, а практика практикой". Но мы молчали, работали, консервы ели - наше дело маленькое.

     В четыре часа наступила ночь, и верхушки сопок заблестели под луной, словно серебряные. Над кухней уже давно вился дымок, а по дну распадка шли наши сменщики, сигналили папиросками.

     - Пошли обедать, товарищ начальник, - сказал я Кичекьяну.

     Но он только помотал головой. Он сидел на ящике и кушал хлеб с маслом, вернее не кушал, а, как говорится подкреплял силы. Масло на морозе стало твердым, как мыло. Кичекьян отрезал толстые куски, клал их на хлеб и в таком виде наворачивал. По его худому и заросшему лицу ходили желваки. Он был маленький и тощий, он даже в ватнике и в ватных штанах казался, как бы это сказать... изящным. Временами он откладывал хлеб и масло, дышал на руки, а потом снова принимался за свое дело. Потом он встал и заорал:

     - Луна, плыви в ночном просторе, лучи купая в море...

     Конечно ему было нелегко здесь, как человеку южному.

     Я тоже был человек южный, из Краснодара, но за восемь лет (три года армии и пять лет на гражданке) я тут порядком акклиматизировался. Возможно, летом я поеду в отпуск и проведу его у матери в Краснодаре. Известно каждому, что в Краснодаре самые красивые девчата в Союзе. Причем это не реклама, а если бы еще наших девчат приодеть получше, то все: пришлось бы пустить в Краснодар еще несколько железных дорог, шоссе и построить международный аэропорт. Я часто думаю о Краснодаре и о краснодарских девчатах, и мысли эти появляются в самые желтые дни. В пятьдесят девятом на Устье-Майе, когда замело перевал и мы три дня лежали в палатке и на зубариках играли, я представлял себе, как я, отпускник, ранним летним утром гуляю себе по краснодарскому колхозному рынку, и грошей у меня полно, и есть не хочется, а впереди еще вечер, когда я пойду на танцплощадку, где тоненькие и рослые девчата уставятся на меня - какой я стильный, и видно, что не дурак, и самостоятельный, - в общем, парень-гвоздь.

     Сейчас, спускаясь к лагерю на дно распадка, я тоже думаю о Краснодаре, о женщинах, о горячих пляжах, об эстрадных концертах под открытым небом, о джазе Олега Лундстрема... Мне приятно думать, что все это есть, что на земном шаре имеется и еще кое-что кроме этого потрясающего, волшебного, вонючего распадка.

     На кухне мы здорово наелись и сразу осоловели, захотели спать. Леня Базаревич, по своему обыкновению, отправился купаться, а мы влезли в палатку и, значит, водрузили свои тела на закрепленные за каждым койки.

     Когда наша смена одновременно стаскивает валенки, тут хоть святых выноси. Свежему человеку впору надеть кислородную маску, но мы ничего, смирились, потому что стали вроде бы как братья.

     Юра, Миша и Володя как бухнулись на свои плацкарты, так сразу и загудели, запели, засопели. Это они только настраивались. Потом началось! Когда они храпят, кажется, что работают три перфоратора. Причем комедия: как один перестанет храпеть, так и второй прекращает и третий - стоп! А по новой начинают тоже одновременно. Если бы я жил в капиталистической стране, я бы этих трех молодых людей зверски эксплуатировал: показывал бы их в цирке и заработал бы кучу фунтов стерлингов или лир.

     Мне тоже хотелось спать, но надо было сделать еще одно дельце. Я зажег карманный фонарик и под его тусклый свет стал писать письмо одной краснодарской девчонке, которая в этот момент, можешь себе представить, находилась в каких-нибудь семидесяти четырех километрах от меня. Девчонку эту звали обыкновенно - Люся Кравченко. Познакомился я с ней прошлой весной, когда "Кильдин" привез сезонниц на рыбокомбинат. Обычно к приезду сезонниц все ребятишки в радиусе двухсот километров начинают наводить блеск на свою аммуницию, стригутся под канадскую полечку и торопятся в порт Петрово на всех видах транспорта, а то и на своих на двоих. Еще бы, ведь это для нас сенсация - сразу двести или триста новых невест!

     В тот раз тоже много парней понаехало в Петрово. Все гуляли по главной улице в ожидании парохода и делали вид, что попали сюда случайно, или по делам, или с похмелья. Однако все эти мудрецы оказались на причале, когда "Кильдин" стал швартоваться, и все смотрели, как невесты сходили по трапу, а потом повалили за ними на главную улицу, а к вечеру все "случайно" оказались на рыбокомбинате.

     Там я и заприметил Люсю Кравченко. Ну, сделал два-три виража, а потом пошел на сближение. "Откуда, землячка?" - спрашиваю. Это у меня такой прием. А она вдруг - бац: "Из Краснодара". Каково? Даже врать не пришлось. Весь вечер мы с ней гуляли, и мне было грустно смотреть в ее черные глаза, а ее загорелые руки вызывали в моей памяти пионерский лагерь на Кубани и песенку "Джон-Грей, силач-повеса". И я думал о том, что мне уже двадцать шестой год, а у меня ни кола ни двора, и я весь вечер заливал ей про космические полеты и про относительность времени, а потом полез к ней обжиматься. Ну, она мне врезала по шее.

     Потом мы ушли в экспедицию, и в экспедиции я о ней не думал, а думал по обыкновению о краснодарских девчатах, но почему-то все краснодарские девчата на этот раз были похожи на Люсю. Просто сто тысяч Люсь Кравченко смотрели на меня, когда я, стильный, умный и самостоятельный, парень-гвоздь, поднимался на танцплощадку в парке над Кубанью.

     Осенью я ее встретил на вечере отдыха в Доме культуры моряков в порту Талый. Честно, я был удивлен. Оказалось, что она решила остаться на Дальнем Востоке, потому что здесь, дескать, сильнее ощущается трудовой пульс страны. Она работала каменщицей и жила в общежитии в поселке Шлакоблоки. Ну, там, училась заочно в строительном техникуме, ну, там, танцевала в хореографическом кружке - все как полагается. Она была расфуфырена черт знает как, и за ней увивались один морячок по имени Гера, совсем молодой парнишка, года так с сорок второго, и знаменитый "бич" (так на морских берегах называют тунеядцев) из Петровского порта по кличке Корень. Я им дал от ворот поворот. Весь вечер я рассказывал ей про Румынию, какой в Трансильвании виноград и какой скачок там сделала текстильная промышленность, и про писателя Михаила Садовяну. Потом я провожал ее в автобусе в эти знаменитые Шлакоблоки и смотрел искоса на ее профиль, и мне было грустно опять, а иногда я злился, когда она тоненько так улыбалась. Уж не знаю, из-за че

     Возле барака я ее обжал. Ну, для порядка она мне врезала пару раз по шее. Ладошки у нее стали твердые за это время. Потом оказалось, что мне негде ночевать, и я всю ночь, как бобик, сидел на бревнах возле ее барака, а тут еще пошел мокрый снег, и я всем на смех подхватил воспаление легких. Месяц я провалялся в Фосфатогорске в больнице, а потом ушел вот в эту знаменитую экспедицию под командованием "гениального ученого" Айрапета Кичекьяна.

     Значит, надо было мне сделать еще одно дельце перед тем, как упасть на койку и тоненько, деликатно засвистеть в две ноздри в противовес этим трем перфораторам.

     Я писал Люсе, что она, конечно, может меня презирать, но должна уважать как человека, а не собаку, и, поскольку у нас уже установились товарищеские отношения, пусть все-таки ответит на мои письма и сообщит об успехах.

     Я написал это письмо и задумался. Боже ты мой, мне стало страшно, что жизнь моя вдруг пойдет под откос! Боже ты мой, а что, если в мире нет ничего, кроме этого распрекрасного распадка? Боже ты мой, а вдруг все, что было раньше в моей жизни, мне только снилось, пока я спал двадцать шесть лет на дне этого распадка, и вот сейчас я проснулся, и ковыряю его все это время уже третий раз, и ничего не нахожу, и так будет теперь всегда? Вдруг это какой-нибудь астероид, затерянный в "одной из весьма отдаленных галактик", и диаметр у него семьдесят три километра, а на семьдесят четвертом километре вместо поселка Шлакоблоки - пропасть, обрыв в черное космическое пространство? Такое было со мной впервые. Я испугался. Я не знал, что со мной происходит, и не мог написать адреса на конверте.

     Я прильнул к нашему маленькому окошечку, размером со школьную тетрадку, и увидел, что Ленька Базаревич все еще купается в серебристых снегах. Нагишом барахтается под луной, высовывает из снега свои голубые полные ноги. Ну и парень этот Базаревич, такой чудик! Он каждый день это проделывает и ходит по морозу без шапки и в одном только тонком китайском свитере. Он называет себя "моржом" и все время агитирует нас заняться этим милым спортом. Он говорит, что во многих странах есть ассоциации "моржей", и переписывается с таким же, как и он сам, психом из Чехословакии. У них с этим чехом вроде бы дружеское соревнование и обмен опытом. К примеру, тот пишет: "Дорогой советский друг! Вчера я прыгнул в прорубь и провел под водой полчаса. Выйдя из воды и как следует обледенев, я лег на снег и провел в нем час. Превратившись таким образом в снежную бабу, я медленно покатился по берегу реки в сторону Братиславы..." Конечно, получив такое письмо, наш Леня раздевается и бежит искать прорубь, чтобы дать чеху несколько о

     Базаревич встал, потянулся, потер себе снегом уши и стал надевать штаны. Я написал на конверте адрес: "Поселок Шлакоблоки, Высоковольтная улица, фибролитовый барак Н7, общежитие строителей, Кравченко Л."

     Если она не ответит мне и на это письмо, то все - вычеркну тогда ее из своей личной жизни. Дам ей понять, что на ней свет клином не сошелся, что есть на свете город Краснодар, откуда я родом и куда я поеду летом в отпуск, и вовсе она не такой уж стопроцентный кадр, как воображает о себе, есть и у нее свои недостатки.

     Вошел Базаревич и, увидев на табуретке конверт, спросил:

     - Написал уже?

     - Да, - сказал я, поставил точки над "и".

     Базаревич сел на койку и начал раздеваться. Он только и делал в свободное от работы время, что раздевался и одевался.

     - Тонус потрясающий, Витька, - сказал он, массируя свои бицепсы. - Слушай, - сказал он, массируя мышцы брюшного пресса, - какая хоть она, твоя Люся? Твоя знаменитая Люсь-Кравченко?

     - Да как тебе сказать, - ответил я, - ростом мне вот так, метр шестьдесят, пожалуй...

     - Хороший женский рост, - кивнул он.

     - Ну, здесь вот так, - показал я, - и здесь все в порядке. В общем параметры подходящие.

     - Ага, - кивнул он.

     - Но и не без недостатков принцесса, - с вызовом сказал я. - Задок мог быть... ну...

     Базаревич вздохнул.

     - А карточки у тебя нет?

     - Есть, - сказал я, волнуясь. - Хочешь, покажу?

     Я вытащил чемодан и достал оттуда вырезку из районной газеты. Там был снимок, на котором Люся в украинском костюме танцевала среди других девчат. И надпись гласила: "Славно трудятся и хорошо, культурно отдыхают девушки-строители. На снимке: выступление хореографического кружка".

     - Вот эта, - показал я, - вторая слева.

     Базаревич долго смотрел на снимок и вздыхал.

     - Дурак ты, Витька, - наконец сказал он, - все у нее в порядке. Никаких недостатков. Полный порядок.

     Он лег спать, и я выключил свой фонарик и тоже лег. В окошко был виден кусочек неба и мерцающий склон сопки. Не знаю, может, мне в детстве снились такие подернутые хрустящим и сверкающим настом сопки, во всяком случае, гора показалась мне в этот момент мешком деда-мороза. Я понял, что не усну, снова зажег фонарик и взял журнал. Я всегда беру с собой в экспедицию какой-нибудь журнал и изучаю его от корки до корки. Прошлый раз это был журнал "Народная Румыния", а сейчас "Спортивные игры". В сотый раз, наверное, я читал статьи, разглядывал фотографии и разбирал схемы атак на ворота противника.

     "Поспешность... Ошибка... Гол!"

     "Как самому сделать клюшку".

     "Скоро в путь и вновь в США, в Колорадо-Спрингс..."

     "Как использовать численный перевес".

     "Кухня Рэя Мейера".

     "Японская подача".

     Я, центральный нападающий Виктор Колтыга, разносторонний спортсмен и тренер не хуже Рэя Мейера из университета Де-Поль, я отправляюсь в путь и вновь в Колорадо-Спрингс, с клюшкой, сделанной своими руками... Хм... "Можно ли играть в очках?" Ага, оказывается, можно, - я в специальных, сделанных своими руками, очках

     прорываюсь вперед, короткая тактическая схема Колтыга - Понедельник - Месхи - Колтыга, вратарь проявляет поспешность, потом совершает ошибку, и я забиваю гол при помощи замечательной японской подачи. И Люся Кравченко в национальном финском костюме подъезжает ко мне на коньках с букетом кубанских тюльпанов.

     Разбудили нас Чудаков и Евдощук. Они, как были, в шапках и тулупах, грохотали сапогами по настилу, вытаскивали свои чемоданы и орали:

     - Подъем!

     - Подъем, хлопцы!

     - Царствие небесное проспите, ребята!

     Не понимая, что происходит, но понимая, что какое-то ЧП, мы сели на койках и уставились на этих двух безобразно орущих людей.

     - Зарплату, что ли, привез, орел? - спросил Евдощука Володя.

     - Фигушки, - ответил Евдощук, - зарплату строителям выдали.

     В Фосфатогорске всегда так: сначала выплачивают строителям, а когда те все проедят и пропьют и деньги снова поступят в казну, тогда уже нам. Перпетуум-мобиле. Чего ж они тогда шум такой подняли, Чудаков с Евдощуком?

     - Ленту, что ли, привезли? - спросил я. - Опять "Девушку с гитарой"?

     - Как же, ленту, дожидайся! - ответил Чудаков.

     - Компот, что ли? - спросил Базаревич.

     - Мальчики! - сказал Чудаков и поднял руку.

     Мы все уставились на него.

     - Быстренько, мальчики, подымайтесь и вынимайте из загашников гроши. В Талый пришел "Кильдин" и привез апельсины.

     - На-ка разогни, - сказал я и протянул Чудакову согнутый палец.

     - Может, ананасы? - засмеялся Володя.

     - Может, бананы? - ухмыльнулся Миша.

     - Может, кокосовые орехи? - грохотал Юра.

     - Может, бабушкины пироги привез "Кильдин" - спросил Леня, - тепленькие еще, да? Подарочки с материка?

     И тогда Евдощук снял тулуп, потом расстегнул ватник, и мы заметили, что у него под рубашкой с правой стороны вроде бы женская грудь. Мы раскрыли рты, а он запустил руку за пазуху и вынул апельсин. Это был большой, огромный апельсин, величиной с приличную детскую голову. Он был бугрист, оранжев и словно светился. Евдощук поднял его над головой и поддерживал снизу кончиками пальцев, и он висел прямо под горбылем нашей палатки, как солнце, и Евдощук, у которого, прямо скажем, матерщина не сходит с губ, улыбался, глядя на него снизу, и казался нам в эту минуту магом-волшебником, честно. Это была немая сцена, как в пьесе Николая Васильевича Гоголя "Ревизор".

     Потом мы опомнились и стали любоваться апельсином. Я уверен, что никто из ребят, принадлежи ему этот апельсин, не скушал бы его. Он ведь долго рос и наливался солнцем где-то на юге и сейчас был такой, как бы это сказать, законченный, что ли, и он был один, а ведь сожрать его можно за несколько секунд.

     Евдощук все объяснил. Оказалось, что он добыл этот апельсин в Фосфатогорске, ему уступил его в обмен на перочинный нож вернувшийся с Талого экспедитор Парамошкин. Ну, Евдощук с Чудаковым и помчались сюда, чтобы поднять аврал.

     Мы повскакали с коек и завозились, вытаскивая свои чемоданы и рюкзаки. Юра толкнул меня в спину.

     - Вить, я на тебя надеюсь в смысле тити-мити.

     - Ты что, печку, что ли, топишь деньгами? - удивился я.

     - Кончай, - сказал он, - за мной не заржавеет.

     Мы вылезли из палатки и побежали в гору сообщить Кичекьяну насчет экскурсии в Талый. Бежали мы быстро, то и дело сбиваясь с протоптанной тропинки в снег.

     - Значит, я на тебя надеюсь, Вить! - крикнул сзади Юра.

     На площадке возле костра стоял Кичекьян и хлопал рукавицами.

     - Бросьте заливать, ребята, - сказал он, - какие там апельсины. Выпить, что ли, захотелось?

     Тогда мы все обернулись и посмотрели на Евдощука. Евдощук, небрежно глядя на луну и как бы томясь, расстегивал свой тулуп. Кичекьян даже заулыбался, увидев апельсин. Евдощук бросил апельсин Айрапету, и тот поймал его одной рукой.

     - Марокканский, - сказал он, хлопнув по апельсину рукавицей, и бросил его Евдощуку, а тот метнул обратно. Такая у них произошла перепасовочка.

     - Это вам, - сказал Евдощук, - как южному человеку.

     Кичекьян поднял апельсин вверх и воскликнул:

     - Да будет этот роскошный плод знамением того, что мы сегодня откроем нефть! Езжайте, ребята. Может быть, и мы туда на радостях заявимся.

     Мы ничего ему на это не сказали и побежали вниз. Внизу Чудаков уже разогревал мотор.

     Когда едешь от нашего лагеря до Фосфатогорска и видишь сопки, сопки без конца и края, и снег, и небо, и луну, и больше ничего не видишь, невольно думаешь: куда это ты попал, Витек, думал ли ты, гадал ли в детстве, что попадешь в такие края? Сколько я уже плутаю по Дальнему Востоку, а все не могу привыкнуть к пустоте, к огромным пустым пространствам. Я люблю набитые ребятами кузова машин, бараки и палатки, хоть там топор можно повесить. Потому что когда один храпит, а другой кушает мясную тушенку, а третий рассказывает про какую-нибудь там деревню на Тамбовщине, про яблоки и пироги, а четвертый пишет письмо какой-нибудь невесте, а приемник трещит и мигает индикатором, - кажется, что вот он здесь, весь мир, и никакие нам беды не страшны, разные там атомные ужасы и стронций-90.

     Чудаков гнал машину на хорошей скорости, встряхивая нас на славу. Мы стукались друг о друга и думали об апельсинах. В своей жизни я ел апельсины не один раз. В последний раз это было в Москве года три назад, в отпуске. Ничего, прилично я тогда навитаминился.

     Наконец мы проехали Кривой Камень, и открылся лежащий внизу Фосфатогорск - крупнопанельные дома, веревочки уличных фонарей, узкоколейка. В центре города, голубой от лунного света, блестел каток.

     Скатились мы, значит, в этот "крупный промышленный и культурный центр", в котором жителей как-никак пять тысяч человек, и Чудаков на полной скорости начал крутить по совершенно одинаковым улицам среди совершенно одинаковых четырехэтажных домов. Может, и мне придется жить в одном из этих домов, если товарищ Кравченко найдет время оторваться от своей общественной деятельности и ответить на мои серьезные намерения. Не знаю уж, как я свой дом отыщу, если малость выпью с получки. Придется мету какую-нибудь ставить: "Жилплощадь занята. Глава семьи - Виктор Колтыга".

     Вырвались мы на шоссе и катим по нему. Здесь гладко: грейдеры поработали. Юра мечтает:

     - Разрежу его, посыплю песком и съем...

     - Чудак, - говорит Базаревич, - посыпать апельсины сахаром - это дурной тон.

     - Точно, - говорю, - в каждом апельсине по три киловатта.

     - Вить, так я на тебя надеюсь, - говорит Юра.

     - Кончай, - говорю, - свою тягомотину. Надеешься, так и молчи.

     В это время нагоняет нас самосвал "Язик", а в нем вместо грунта или там щебенки полным-полно ребят. Веселые, смеются. Самосвал идет наравне с нами, на обгон норовит.

     - Эй! - кричим. - Куда, ребята, катаетесь?

     - В Талый, за апельсинами!

     Мы заколотили по крыше кабины: обидно было, что нас обогнал дряхлый "Язик".

     - Чудаков! - кричим. - Покажи класс!

     Чудаков сообразил, в чем дело, и стал быстро показывать, но самосвал в это время вильнул, и мы увидели грейдер, весь облепленный ребятами в черных городских пальто. Через секунду и мы стали обходить грейдер, но Чудаков сбросил скорость. Ребята на грейдере сидят, как галки, синие носы трут.

     - Куда, - спрашиваем, - торопитесь?

     - В Талый, - говорят, - за апельсинами.

     Ну, взяли мы этих парней к себе в кузов, а то ведь на своем грейдере поспеют в Талый к одним только разговорам, к трепотне о том, кто больше съел. Да и ребята к тому же были знакомые, из авторемонтных мастерских.

     Тогда Чудаков стал показывать класс. Мы скорчились на дне кузова и только слушали, как гудит, ревет воздух вокруг нашей машины. Смотрим, самосвал уже сзади нас. Ребята там встали, стучат по кабине.

     - Приветик! - кричим мы им.

     - Эй! - кричат они. - Нам-то оставьте малость!

     - Все сожрем! - кричим мы.

     Дорога начала уходить в гору, потом пошла по склону сопки, и мы увидели внизу, в густой синеве распадка, длинную вереницу красных огоньков, стоп-сигналов машин, идущих впереди нас на Талый.

     - Похоже на то, что в Талом сегодня будет целый фестиваль, - сказал Леня Базаревич.

     На развилке главного шоссе и дороги, ведущей в зверосовхоз, мы увидели плотную группу людей. Они стояли под фонарем и "голосовали". Видно было, что это моряки. Чудаков притормозил, и моряки попрыгали к нам в кузов. Теперь наша машина была набита битком.

     - Куда, - спрашиваем, - путь держите, моряки?

     - В Талый, - говорят, - за апельсинами.

     Они, оказывается, мчались из Петровского порта на попутных. Это был экипаж сейнера "Зюйд" в полном составе, за исключением вахтенного. Смотрю, а среди них сидит тот самый парнишка, который на танцах ухаживал за Люсей. Сидит, мичманку на уши надвинул, воротник поднял, печальный такой паренек.

     - О, - говорю, - Гера! Привет!

     - А, - говорит, - здорово, Витя!

     - Ну, как, - спрашиваю, - рыбка ловится?

     - В порядке, - отвечает.

     Так, значит, перекинулись, как будто мы с ним на "вась-вась", не то что дружки, а так.

     Едем мы, мчимся, Чудаков класс показывает, обгоняем разную самодвижущуюся технику: машины, бортовые и "ГАЗ-69", тракторы с прицепами, грейдеры, бульдозеры, мотоциклы. Черт, видно, вся техника в радиусе ста километров поставлена на ноги! Господи ты боже, смотрим - собачья упряжка шпарит по обочине! Одна, другая...

     Нанайцы, значит, тоже решили повитаминиться.

     Сидим мы, покуриваем. Я ребятам рассказываю все, что знаю, про цитрусовые культуры и иногда на Геру посматриваю. И он тоже на меня нет-нет да взглянет.

     Тут я увидел, что нас нагоняет мотоцикл с коляской, а за рулем Сергей Орлов, весь в коже, и в очках, и в мотоциклетном шлеме. Сидит прямо, руки в крагах расставил, как какой-нибудь гвардейский эскорт. Сзади, вижу, сидит бородатый парень - ага, Николай Калчанов. А в коляске у них девушка, тоже в мотоциклетных очках. Это парни из Фосфатогорска, интеллектуалы, а вот девчонка что-то незнакомая.

     Взяли они на обгон, идут с нами вровень.

     - Привет, Сережа! - крикнул я им. - Ник, здорово!

     - А, Витя, - сказали они, - ты тоже за марокканской картошкой спешишь?

     - Точно, - говорю. - Угадали.

     - Закурить есть? - спрашивает Калчанов.

     Я бросил ему пачку, а он сразу сунул ее девчонке в коляску. Смотрю, девчонка спрятала голову за щиток и закуривает. Тут я ее узнал - это была Катя, жена нашего Айрапета Кичекьяна, учительница из Фосфатки.

     Катя закурила, помахала мне рукавицей и улыбнулась, показала все-таки свои зубки. Когда они с мужем приехали к нам с материка, самого Айрапета никто не замечал - так была красива его жена. Такая блондинка, прямо из польского журнала "Экран". Тоже паника у нас началась, вроде как сейчас с апельсинами. Все норовили съездить в Фосфатогорск посмотреть на нее. Ну, потом привыкли.

     Зверь, а не машина у Орлова! Он легко обогнал нас и стал уходить. Чудаков пытался его достать, но дудки. Мы их догнали на семьдесят третьем километре, они вытаскивали свою машину из кювета. Коля Калчанов хромал, а Катя, смеясь, рассказывала, как она вылетела из коляски, пролетела в воздухе метров десять - нет, двадцать, ну, не двадцать, а пятнадцать, в общем, метров пять она летела, ну, ладно, пять - и зарылась головой в снег. Орлов в своем шлеме и по пояс в снегу выглядел прямо молодцом. Мы помогли им вытащить машину, и они поехали теперь уже потише, держась за нами.

     В общем, дорога была веселая, все шоссе грохотало десятками двигателей, а перед самыми Шлакоблоками мы встретили рейсовый автобус Талый - Фосфатогорск, из которого какой-то типчик бросил нам в кузов горсть оранжевой апельсиновой кожи.

     На большой скорости мы ворвались в Шлакоблоки, домики замелькали в глазах, я растерялся и даже не мог определить, в какой стороне Люсин барак, и понял, что через несколько секунд он уже остался сзади, этот поселочек, моя столица, как вдруг Чудаков затормозил. Я увидел Люсин барак, чуть ли не по крышу спрятанный в снег, и белый дым из трубы. Чудаков вылез из кабины и спросил меня:

     - Зайдешь?

     Я посмотрел на Геру. Он смотрел на меня. Я выпрыгнул из машины и зашагал к бараку.

     - Только по-быстрому, - крикнул мне вслед Чудаков.

     Я услышал за спиной, как ребята попрыгали из машины. Вовремя, значит, произошла остановка.

     Небрежно, как бы мимоходом, я зашел в комнату и увидел, что она пуста. Все десять коек были аккуратно застелены, как это бывает у девчат, а в углу на веревке сушилась разная там голубая и розовая мелочишка, которую я предпочел не разглядывать. Вот записки на столе я просмотрел.

     "Шура, мы уехали в Талый. Роза", - прочел я.

     "Игорь, мы уехали за апельсинами. Нина", - прочел я.

     "Слава, продай билеты и приезжай в Талый. И.Р.", - прочел я.

     "Эдик, я уехала в Талый за апельсинами. Извини. Люся", - прочел я.

     "Какой же это Эдик? - подумал я. - Уж не Танака ли? Тогда мне кранты".

     Да, попробуй потягаться с таким орлом, как Эдуард Танака, чемпион Дальневосточной зоны по лыжному двоеборью - трамплин и равнина.

     Я вынул свое письмо, положил его на стол и вышел. В дверях столкнулся с Герой.

     - Ну, как там девчата? - промямлил он.

     - Уехали в Талый, - сказал я. - Небось уже рубают апельсинчики.

     Мы вместе пошли к машине.

     - Ты, случаем, не знаком с Танакой? - спросил я.

     - Это чемпион, что ли?

     - Ага.

     - Нет, не знаком. Видел только, как он прыгает. В кино.

     - Он и не в кино здорово прыгает.

     - Ага, хорошо прыгает.

     Снег возле машины был весь разукрашен желтыми затейливыми узорами. Мы влезли в кузов и поехали дальше.
Глава II. НИКОЛАЙ КАЛЧАНОВ

     На комсомольском собрании мне предложили сбрить бороду. Собрание было людное, несмотря на то, что сегодня в тресте выдавали зарплату. Все знали, что речь будет идти о моей бороде, и каждый хотел принять участие в обсуждении этой жгучей проблемы или хотя бы посмеяться.

     Для порядка поговорили сначала о культурно-массовой и спортивной работе, а потом перешли к кардинальному вопросу повестки дня, который значился в протоколе под рубрикой "О внешнем виде комсомольца".

     Ерофейцев сделал сообщение. Он говорил, что большинство комсомольцев в свободное от работы время имеют чистый, опрятный и подтянутый вид, однако (но... наряду с этим... к сожалению, следует заметить...) имеются еще комсомольцы, пренебрегающие... и к ним следует отнести молодого специалиста инженера Калчанова.

     - Я понимаю, - сказал Ерофейцев, - если бы Коля - ты меня, Коля, прости (я покивал), - если бы он был геологом и зарос, так сказать, естественным порядком (смех), но ты, Коля, прости, ты даже не художник какой-нибудь, и, извини, это пижонство, а у нас здесь не Москва и не Ленинград.

     В зале раздался шум. Ребята с моего участка кричали, что борода - это личное дело мастера и уж не будет ли Ерофейцев контролировать, кто как разными личными делами занимается, что это, дескать, зажим и все такое. Другие кричали другое. Особенно старались девушки из Шлакоблоков. Одна из них была определенно недурна. Она заявила, что внешний облик человека свидетельствует как-никак о его внутреннем мире. Такая, грубо говоря, смугляночка, какой-то итальянский тип. Я подмигнул ей, и она встала и добавила мысль о том, что дурные примеры заразительны.

     Проголосовали. Большинство было против бороды.

     - Хорошо, сбрею, - сказал я.

     - Может, хочешь что-нибудь сказать, Коля? - спросил Ерофейцев.

     - Да нет уж, чего уж, - сказал я. - Решено, - значит, так. Чего уж там...

    

... ... ...
Продолжение "Апельсины из Марокко" Вы можете прочитать здесь

Читать целиком
Все темы
Добавьте мнение в форум 
 
 
Прочитаные 
 Апельсины из Марокко
показать все


Анекдот 
Приходит бабка в дежурку:

- Помогите, кошелек украли.

- А где украли-то бабушка?

- В поселке.

- Это не к нам. Идите вы в ПОПу.

- Куда-куда?

- В поселковый отдел полиции.
Приходит бабка куда ее послали:

- Помогите, кошелек украли!

- А где украли-то?

-? Да на вокзале.

- Это не к нам, идите вы в ЖОПу.

- Куда-куда?

- В железнодорожный отдел полиции.

- И где вас таким словам-то учат?

- Где где... в... ... . В... Правительственном Институте Защитников Демократии...
показать все
    Профессиональная разработка и поддержка сайтов Rambler's Top100