Вход    
Логин 
Пароль 
Регистрация  
 
Блоги   
Демотиваторы 
Картинки, приколы 
Книги   
Проза и поэзия 
Старинные 
Приключения 
Фантастика 
История 
Детективы 
Культура 
Научные 
Анекдоты   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Персонажи
Новые русские
Студенты
Компьютерные
Вовочка, про школу
Семейные
Армия, милиция, ГАИ
Остальные
Истории   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Авто
Армия
Врачи и больные
Дети
Женщины
Животные
Национальности
Отношения
Притчи
Работа
Разное
Семья
Студенты
Стихи   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Иронические
Непристойные
Афоризмы   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рефераты   
Безопасность жизнедеятельности 
Биографии 
Биология и химия 
География 
Иностранный язык 
Информатика и программирование 
История 
История техники 
Краткое содержание произведений 
Культура и искусство 
Литература  
Математика 
Медицина и здоровье 
Менеджмент и маркетинг 
Москвоведение 
Музыка 
Наука и техника 
Новейшая история 
Промышленность 
Психология и педагогика 
Реклама 
Религия и мифология 
Сексология 
СМИ 
Физкультура и спорт 
Философия 
Экология 
Экономика 
Юриспруденция 
Языкознание 
Другое 
Новости   
Новости культуры 
 
Рассылка   
e-mail 
Рассылка 'Лучшие анекдоты и афоризмы от IPages'
Главная Поиск Форум

Саган, Франсуаза - Саган - Окольные пути

Проза и поэзия >> Переводная проза >> Саган, Франсуаза
Хороший Средний Плохой    Скачать в архиве Скачать 
Читать целиком
Франсуаза Саган. Окольные пути

-----------------------------------------------------------------------

Francoise Sagan. Les Faux-fuyants (1991).

Пер. с франц. - А.Щедров. М., "Вагриус", 1998.

OCR & spellcheck by HarryFan, 23 July 2002

-----------------------------------------------------------------------

Labor omnia vincit improbus.

Virgile

[Все побеждает упорный труд (лат.).

Вергилий, "Георгики", I, 145]

Пожинающего в июне ожидает буря.

(Старая босеронская пословица)

Моему сыну Дени

1


    Автомобиль марки "ченард-волкер", сверкающий под великолепным июньским солнцем сорокового года, выделялся из скопления запыленных и громыхающих машин, которые окружали его спереди и сзади, а иногда обгоняли по соседнему ряду. Весь этот караван тащился по ставшему слишком узким шоссе. Вдоль него росли чахлые сероватые деревца; периодически по дороге с неистовой яростью строчили пулеметы "юнкерсов". Так же неистовы были и лучи обычного для этого времени года солнца, впрочем, их ярость не знала передышки.

    - Вот уж действительно отбросы автомобильного парка Франции, - заметил Брюно Делор, самый молодой и, пожалуй, самый большой сноб из четырех пассажиров, устроившихся на заднем сиденье машины.

    - Естественно! Ведь все приличные люди уехали еще восемь дней тому назад, - заявила самая пожилая, самая богатая и к тому же самая властная из четверых - Диана Лессинг.

    Эта неспешная прогулка среди беспорядочного бегства возмущала ее так же, как опоздание к увертюре в Байрейтском театре [театр, созданный в Байрейте (Бавария) в 1876 году для исполнения произведений Рихарда Вагнера], и поэтому ее голос становился все более суровым.

    - Да, вот уж славная выдалась неделя! - добавил Лоик Лермит, более тридцати лет прослуживший в ранге атташе на набережной Орсе в министерстве иностранных дел, что давало ему право вмешаться в разговор. Их бегство из столицы он называл тактическим ходом, как обычно, он предпочитал оперировать любыми критериями, только не соображениями нравственного порядка.

    - И все это из-за меня! - простонала четвертая пассажирка, двадцатисемилетняя Люс Адер; у нее был богатый и давно отсутствующий муж, что позволяло Брюно Делору уже два года быть ее любовником.

    Люс только что вырезали аппендикс. Операция довольно неуместная в ее возрасте, а особенно в июне 1940 года. Из-за этого и задержались в Париже она сама, ее друзья и любовник.

    Диана Лессинг дожидалась, когда прилетит на собственном самолете ее старый друг, английский лорд, но его, наверное, мобилизовали по дороге, поэтому он и не прилетел. Лоик Лермит рассчитывал уехать в машине одной знакомой, но та отказала в последнюю секунду: его место было занято близким родственником или более значительной персоной. Лоик и Диана оказались в Париже, откуда уже невозможно было выбраться поездом, а у них не было ни машины, ни вообще какого-либо средства передвижения. Неожиданно для себя они отметили, что их привязанность к Люс выросла настолько, что оба с нетерпением следили за ее выздоровлением. Поэтому они и очутились в последний момент в великолепном "ченард-волкере", где уже находился любовник Люс. Стечение случайных обстоятельств свело их вместе, и теперь они катили в сторону Лиссабона, где их ожидал муж их подруги и, как благодарность за преданность, отдельная койка для каждого на корабле, нанятом Адером до Нью-Норка.

    - Да нет же! Это вовсе не ваша вина, душенька! - воскликнула Диана. - Не терзайте себя этими глупыми упреками, Люс! Вы ведь ничего не могли поделать! - прибавила она, поощрительно улыбнувшись.

    - Я, во всяком случае, уже не раз говорил: если бы не Люс, мне бы сейчас пришлось идти пешком! - добавил Лоик Лермит.

    Он уже давно понял, как полезно иногда признаваться в собственной незначительности: обычно сразу следовал поток восхищения его тонким умом и умением смеяться над самим собой, а в некоторых случаях - и его честностью. Слова Лоика вызвали смех у Дианы и Брюно; они порой забывали, что из-за его скромного достатка с Лоиком довольно небрежно обращались в том обществе, где он был принят.

    Впрочем, Лоик очень любил Люс Адер и ради нее был способен на многое, даже на то, чтобы остаться в своей комфортабельной квартире и наблюдать парад немецких полков, которых он, впрочем, весьма побаивался.

    - Да что вы, Люс! - воскликнул коварный Брюно. - Вы ведь прекрасно знаете, что Диана отказалась от самолета Перси Вестминстера вовсе не из-за ваших прекрасных глаз!.. Вы ведь знаете это! Хотя я прекрасно понимаю ее: по-моему, эти маленькие частные самолеты ужасно опасны.

    Брюно Делор происходил из хорошей, но недавно обанкротившейся семьи. Поэтому когда он - пропитанный, просто одурманенный всеми снобистскими условностями, но лишенный возможности их соблюдать - провозгласил себя альфонсом со всей агрессивностью и убежденностью человека, решившего взять реванш, никто не осмелился сказать ему, что этой профессией обычно не гордятся. Этим объяснялось его дурное отношение к содержавшим его женщинам, как будто обирая их с большим или меньшим успехом, он лишь возмещал себе то, что общество украло у его семьи.

    Живя два года с Люс Адер (и за ее счет), он подрастерял свойственную ему в этих делах прыть. Невинность Люс, ее полное незнание власти денег, отсутствие высокомерия мешали ему быть с ней таким же грубым, каким ему нравилось быть с другими женщинами. Конечно, он злился на нее, но как можно всерьез ссориться с человеком, не знающим о своей принадлежности к сильным мира сего? Как красть у того, кто все и так отдает? Сейчас он не мог нагрубить и, пребывая от этого в плохом настроении, был нарочито нелюбезным, и это удивляло, ведь прежде Делор был просто-напросто веселым и злым честолюбцем. Поэтому он, пренебрегая осторожностью, позволял себе дерзости в разговоре с Дианой. Люс стерпела бы и не такое, но отнюдь не знаменитая мадам Лессинг.

    - Вы хотите сказать, что я дожидалась Люс из-за того, что боюсь самолетов? Признайте, что ваши соображения совершенно идиотские, ведь эти "юнкерсы" обстреливают дорогу с утра до вечера...

    - Я вовсе ничего не утверждаю, моя дорогая Диана, - сказал Брюно, воздев руки. - Упаси Господь! В отношении вас я никогда ни на что не претендовал!.. - И добавил: - Надеюсь, вы сожалеете об этом!

    Он подмигнул Люс. "Несчастный!" - подумал Лоик. Диана любезно улыбалась, но взгляд ее блуждал где-то далеко.

    - В этом деле, мой дорогой Брюно, вас упасет не Господь, а я сама! Во-первых, я уже вышла из возраста, которому свойственны эти... развлечения... и потом, я всегда предпочитала худых мужчин...

    Она засмеялась, вместе с ней засмеялся и Брюно:

    - Признаюсь, что я никогда не надеялся соблазнить вас, Диана, даже если бы и получил на это ваше согласие.

    - Вы жестоко ошибаетесь! Задумайтесь на минутку: через десять лет мой возраст практически не изменится. В худшем случае, мне будет около семидесяти лет... А ведь вам-то уже стукнет сорок! Разве не так? И я даже не знаю, будете ли вы достаточно молоды для меня, мой маленький Брюно, в сорок-то лет! В вашем возрасте и при вашей работе вы постареете больше, чем я! Уж поверьте мне! - И, напустив на себя сочувственный вид, она добавила: - Вы знаете, это ведь очень утомительно - так долго стараться нравиться.

    Воцарилась тишина. Брюно покраснел, а Люс, которая ничего не поняла - или снова сделала вид, что не поняла, то ли от малодушия, то ли от досады (Лоик не мог решить, какая из гипотез предпочтительнее), - принялась скулить, как щенок, которого тормошат.

    - В конце концов, что происходит? Я вас не понимаю... Что случилось?..

    - Ничего не происходит, - сказал Лоик. - Извините меня, я немного пройдусь, мне необходимо размяться...

    Выйдя из автомобиля, он пошел по обочине.

    "Нужно все это прекратить, все эти мелкие подковырки, эту глупую агрессивность, - думал он. - Если уж суждено умереть под пулеметным огнем, то лучше умереть благопристойно. И так уже вся Франция трещит по швам, а если пропадет и лоск, то они вообще сгинут к чертовой матери". Лоик внезапно с гордостью подумал, что этот внешний и бесполезный лоск, который так часто путали со снобизмом или лицемерием, над которым так часто смеялись, этот лоск мог бы помочь ему умереть мужественно и целомудренно, как геройски умирали другие, лучшие, чем он, люди, при других, более достойных обстоятельствах. Собственно говоря, маленький Брюно получил по заслугам; и Диана всего лишь поставила его на место. Улыбнувшись, Лоик был вынужден признать, что он и сам поступил бы так же.

    За годы жизни в Париже он понял, что острое словцо может поставить человека выше всякой власти, дать право нарушать любые законы, в том числе законы добра и даже... благопристойности. Оно было выше даже личных амбиций: Лоик Лермит принадлежал к породе людей, готовых сломать свою карьеру ради красного словца. Он был одним из тех немногих, а сейчас и вовсе исчезнувших людей, пропавших с тех пор, когда "дела" (во множественном числе) стали для большинства "своим делом" (в единственном числе). Европа стала все больше походить на Америку.

    Топавший за ним по пятам ребенок наткнулся на Лоика и с плачем шлепнулся в траву. Его мать, обливавшаяся потом на солнце, с ненавистью взглянула на Лоика из машины, и тот повернул назад. Явно лучше было скрыться в привычном коконе, полном роскоши и злобы, чем шляться по дороге, где царит мещанская мораль.

    Во время пути "ченард-волкер" то обгонял другие автомобили, то они обгоняли его, но неизменно вид великолепного лимузина вызывал у беженцев насмешки. Мало-помалу из-за жары, воздушных налетов "юнкерсов", пробок, смятения, страха царившая до этого ирония приугасла, особенно когда черепашья скорость каравана, ужасающее скопление автомобилей, обязательные остановки привели к тому, что у всех оказались постоянные соседи спереди и сзади. Перед "ченард-волкером" стояла машина, в которую набилось многочисленное орущее семейство, а сзади - крохотное авто с безмолвной супружеской парой, пожилой и злобной. Лоик открыл дверцу. Зажатый в угол Брюно продолжал сердиться, а Люс и Диана щебетали.

    - Вы не находите, что за городом все же восхитительно, Люс? - спросила Диана. - Что за зрелище!.. Такого в Париже не увидишь... Все так, скажете вы мне... Но не надо забывать, что в Париже у нас нет времени глазеть в окна... Здесь же все по-другому, не правда ли? Посмотрите: какая тишина, какой простор, какая...

    - Диана, остановитесь, прежде чем добавить: какая умиротворенность, - сказал Лоик.

    Она рассмеялась, потому что действительно чуть не произнесла этого слова.

    - У нас осталось что-нибудь выпить? - спросила Диана.

    Лоик повернулся к неподвижно сидящему за стеклянной перегородкой шоферу и постучал. Затем он неожиданно бросил надутому Брюно:

    - Послушайте, старина, а почему бы вам не заняться этим?

    И Лоик повернулся к обеим женщинам, с любопытством взглянувшим на него. Вот так, черт возьми! Ему, такому светскому, такому услужливому, такому предупредительному Лоику Лермиту, уже перевалило за пятьдесят, именно поэтому он перекладывает хозяйственные заботы на плечи тридцатилетнего альфонса. Тем временем шофер опустил разделяющее их стекло. Брюно промямлил:

    - Мы хотим пить, Андре... Жан... У вас есть корзина с едой?

    - Безусловно, месье. Месье хочет, чтобы я принес ее?

    - Да, да! Конечно! Это было бы прекрасно! - взвизгнула Диана. - Вы тоже можете взять себе что-нибудь, Жан, тогда вы не будете отвлекаться во время пути. Удивительно, как в путешествиях разыгрывается аппетит, не правда ли? - прибавила она, просунув свои выпуклые кроваво-красные ногти между пуговок корсажа.

    Шофер открыл заднюю дверь, поставил на коврик между ногами Лоика и Дианы корзину с едой и попытался протолкнуть ее подальше к другим пассажирам, но Диана внезапно приподняла колени, зажав корзину между икрами, как футбольный мяч.

    - Оставьте, - сказала она, - она мне не помешает. Мои ноги короче, чем у Люс. Я знаю, что я миниатюрная женщина, а сейчас мода на крупных, как лошади, в американском стиле, но я никогда не была такой. Было время, когда успехом пользовались именно миниатюрные женщины. Уж можете мне поверить! - сказала она, обращаясь к загадочному и невидимому, но заинтересованному слушателю, к которому она часто адресовалась, когда аудитория проявляла недостаточно интереса к ее рассказам.

    Все это время ее пальцы, унизанные кольцами, рылись в корзине с едой, и под конец монолога она триумфально выудила оттуда бутылку белого вина, из которой торчал штопор.

    - Люс, - сказала она, потрясая бутылкой, - небольшой глоточек... э... э... - Диана взглянула на этикетку. - Глоточек "Лядусет"?

    - Нет, благодарю вас.

    Три часа назад они останавливались в пятидесяти километрах отсюда в одной из средневековых харчевен, которых так много в окрестностях больших магистралей. Хозяин, явно весьма далекий от реальной жизни, настоял, чтобы они попробовали его паштета. Короче говоря, они вышли из-за стола только два часа тому назад, а Диана уже успела проглотить два яйца, сваренных вкрутую, не утолив ими голода.

    - Я всерьез задаюсь вопросом: куда идет все съеденное вами? - прошипел сквозь белые зубы Брюно, окидывая взором костлявую фигуру Дианы. - Не знаю, куда вы все это складываете, но тем не менее снимаю шляпу!

    - Я всегда была женщиной, в которой буквально сгорают калории, - сказала Диана с видом знатока, явно довольная своей физиологией. - Надеюсь, у вас происходит то же самое.

    Машина резко тронулась, и Диана, устроившаяся на краю сиденья, хотела было схватиться за бархатный подлокотник, но промахнулась и откинулась назад, взмахнув руками и задрав ноги, чтобы сохранить равновесие. Она чуть не упала, ее движения не отличались грацией, что заставило обоих мужчин рассмеяться про себя.

    В этот момент раздался пронзительный женский крик:

    - Летят! Они летят!

    Крик становился все громче.

    - Вы по-прежнему считаете, что автомобили более безопасны, Брюно? - успела бросить Диана, инстинктивно вжимая голову в плечи.

    Потому что теперь все знали, что "они" - это немецкие "юнкерсы", оснащенные пулеметами.

    - Остановитесь, Жан!

    Брюно с силой заколотил в стекло, отделяющее их от шофера, но тот уже сам съехал на обочину и остановился.

    "Я не хочу умирать вместе с этими людьми! Не для этого я дожил до пятидесяти с лишним лет, чтобы умирать вместе с этими карикатурами на людей!" - подумал Лоик, и не в первый раз, ведь по дороге из Парижа их уже дважды обстреливали.

    Люс и Диана легли на пол машины, а галантные Лоик и Брюно расположились, защищая женщин, над ними. К несчастью для Лоика, он оказался на куче аристократических костей Дианы Лессинг, что заставляло его ворчать и возмущаться: "Вот куда меня завели тридцать лет подчинения диктату света! Тридцать лет покорности, внешней жизнерадостности и вынужденного безбрачия!"

    Благодаря своей службе на набережной Орсе Лоик зарабатывал достаточно на жизнь, но недостаточно для жизни в свете, которую он любил так, что она стала ему необходима как кислород. Уже тридцать лет он входил в высшее общество благодаря своим личным качествам, но также и потому, что за обеденным столом должны сидеть четырнадцать человек, при игре в бридж нужно четыре партнера, а вдове, разведенной или незамужней женщине нужен кавалер. И почти что в знак уважения высшее общество признало Лоика Лермита как очаровательного педераста. Действительно, как же иначе объяснить его холостяцкую жизнь? Ведь нужно же было придумать для женщин, которые ему нравились и которым нравился он - а такое частенько случалось, - причину, мешающую ему вести нормальную жизнь нормального мужчины. Но эта жизнь стоила бы ему места в салонах... В действительности же он слишком поздно отбросил предрассудки, слишком долго отказывался жить за счет любимой женщины, может быть, ему следовало быть проще, но особенно его пугало, что этой женщине самой не будет хватать средств. Точно так же он отказался бы жить за счет нелюбимой женщины. И выяснилось, что ему не хватает сил выполнить то долгосрочное обязательство, без всяких оттяжек и отсрочек, каким была вся его жизнь.

    - Боже мой! - раздался снаружи ломающийся от страха голос. Ужас мешал понять, мужчине или женщине принадлежит этот голос. - Боже мой! Они возвращаются!.. Они снова возвращаются!.. Их полно!.. - прокричал голос и стих.

    И сразу же на дороге воцарилась полнейшая тишина. Это была театральная тишина. Конечно, ее нарушила Диана.

    - Как же жарко! - пробормотала она, лежа на коврике. - Вы уверены, что...

    - Замолчите, - прошептал Лоик, что было довольно глупо. Как будто летчик мог их услышать и взять на прицел. Но Лоик успел различить там, наверху, это гудение, которое им пришлось уже слышать два или три раза за день. Отвратительное гудение шмеля, такое слабое в начале и еще три-четыре секунды упорно не желавшее усиливаться, чтобы к этому шмелю привыкли, забыли о нем, чтобы его больше не боялись... Внезапно гудение, набирая ярость и силу, низверглось в воздух, будто самолет разорвал державшие его цепи и оторвался от неба. Звук нарастал, превращаясь в чудовищный циничный рев, он заполнял собой всю окружающую их природу, всю пустоту, всю тишину... От этого расширялись и тускнели глаза соседа, он заставлял выдирать зеленую траву у самого лица... этот рев перерастал в дикий, огромный, апокалиптический вопль... он еще больше прижимал к земле, вдавливал в нее убогие и ничтожные тела детей рода человеческого, эти кожаные мешки, наполненные мясом, кровью, нервами, водой. Считалось, что все это может думать и чувствовать, но здесь никто ни о чем не думал, ничего не чувствовал, превратившись в ничто, в обезумевшую от ужаса пустоту. Такими же были и их предки много веков тому назад под этим же солнцем, солнцем, которое смеялось, глядя на притязания этих людишек в мирные времена, и с трудом преодолевало тошноту, видя, как они боятся смерти.

    Машину что-то ударило и тряхнуло, она опрокинулась, завалилась, а вместе с ней и угодливо-покорные пассажиры, при падении столкнувшиеся и обменявшиеся парой тумаков. И все это в полном молчании. Единственным словом, в котором воплотилась их мысль, стало беззвучно выплюнутое: "Нет!" "Нет!" без всякого уточнения, без адреса, без упрека, почти без удивления, без злобы. Это "нет!" родилось из миллиардов клеток мозга в их четырех головах.

    Звук быстро исчез, быстрее, чем появился. Так же, как приходит и уходит боль. "Юнкерсы", на этот раз их было шесть, еще не летали так низко и не действовали так жестоко. Расстрел безоружных мирных людей был частью нацистской политики, об этом давно втайне подозревали на набережной Орсе. Лоик ненавидел то, что могло случиться, он ненавидел быстро надвигавшуюся войну, она несла с собой столько зла. Может быть, ему стоило остаться в Париже, попытаться сопротивляться... Чему?.. Как?.. В его-то возрасте? Конечно, он еще появится в салонах. В Париже всегда будут салоны. Но он не был уверен, что ему там будет весело.

    Сейчас же речь шла не о сопротивлении, а о выживании. Невольно ударив ногой в живот стремительно летящую к нему Люс, он вырвал свою голову из рук Дианы, которая тут же снова попыталась вцепиться ему в волосы. Ухватившись обеими руками за спинку сиденья, чтобы удержаться, Лоик вдруг услышал стук пишущей машинки, машинки, которая, пока они совершали все эти кульбиты, молотила по времени и пространству. И он пронзительно закричал:

    - Диана! Люс!

    На самом деле это был стук несмолкающих пулеметных очередей. Наверно, он мог бы и раньше понять это.

    Потом где-то закричал ребенок, и снова вернулась напряженная, дрожащая тишина... Первой мыслью Лоика было выйти из этой проклятой коробки, из этой западни из железа и кожи, где он едва не умер. Лоик на ощупь нашел что-то, похожее на ручку двери, подергал ее и почувствовал, что дверь с его стороны открылась. Он уже вылезал наружу, когда нечто христианское шевельнулось в его душе и заставило обернуться к Люс; несомненно, она была жива, потому что ползла за ним. Впервые в жизни у нее был решительный вид.

    Лежавшая на боку машина казалась непривычно высокой. Он прополз по сиденьям, выпал наружу и уселся на асфальт, прислонившись к какой-то кстати подвернувшейся подушке. Поскольку Люс смогла выбраться из машины не нагибаясь, она разглядела за Лоиком нечто, заставившее ее отвернуться и зажать рот рукой. Следя за ее взглядом, Лоик обернулся и обнаружил, что спасительная подушка была на самом деле телом шофера Жана, бедняги Жана, еще десять минут тому назад передававшего им корзину с едой. Одним прыжком он оказался на ногах, отскочив от мрачной подпорки, а труп стал медленно клониться к земле и рухнул под тяжестью собственного веса лицом на асфальт. Побледневший от отвращения Лоик принялся отряхивать с себя пыль. "Это ужасно! - подумал он наконец. - Я видел мгновение ужаса, настоящего ужаса, какого я еще не знал раньше. Если когда-нибудь со мной заговорят о чем-то ужасном, я обязательно вспомню именно эту минуту". Но все же его реакция на происходящее была не совсем адекватной: ужас уступил место смущению за свою неловкость, за то, что он убрал свое плечо, и бедный мертвец рухнул, и падение его было зловещим, унизительным и отвратительным. Одновременно Лоик холодно рассматривал - и это тоже он поставил себе в упрек - окружающий пейзаж. Он увидел параллельные прерывистые следы от пулеметных очередей, которые изрисовали причудливыми геометрическими фигурами кромку кювета, дорогу, пощадили машину стариков, но повредили правое крыло, капот и левую часть багажника "ченард-волкера", пересекли шоссе в неизвестном направлении, хлестнув по асфальту, убив при этом Жана, случайно оказавшегося на их пути. (Эта случайность была отнюдь не более глупой, чем любая другая случайность рока, но жестокость войны и сама мысль о том, что "это" было намеренно сделано неизвестным садистом из Мюнхена или еще откуда-то, придавали этой случайности преувеличенно глупый и непристойный смысл.)

    - Жан! Бедняга Жан! - сказала Люс, опускаясь перед трупом на колени с той непринужденностью, которую сохраняют при виде раненых или погибших женщины; мужчины же инстинктивно стараются отойти в сторонку, что и сделал Лоик.

    - Но что же в конце концов происходит? - закричала Диана, появляясь перед машиной. Ее угрожающий вид мог испугать не меньше воздушного налета. Хотя она и видела, что Люс склонилась над трупом Жана, но сварливо продолжила: - Скажет мне кто-нибудь наконец, что же происходит?

    Как будто ей не хватало фактов, и она хотела услышать, несмотря на всю красноречивость представшей перед ее глазами сцены, какие-нибудь светские подробности или комментарии, способные - и Лоик прекрасно это понимал - просветить ее лучше, чем любая действительность, и даже успокоить ее.

    - Боже мой! Какая мерзость эти "юнкерсы"! - проговорил зашедший с другой стороны Брюно, глядя на склонившуюся Люс. Он тоже не осмеливался подойти поближе, как и Лоик, смущенный этой смертью. И сама мысль о том, что он реагирует на случившееся так же, как этот тип, на секунду заставила страдать Лоика. - Люс! Ну что же вы! Встаньте! Вы же видите, что нет никакой надежды... Что же нам теперь делать с ним?

    - Его нельзя оставлять, ведь здесь столько муравьев! - простонала Люс.

    Диана вопрошала небо, призывая его в свидетели непредвиденных затруднений из-за шофера, находящегося не там, где ему полагалось быть, то есть не на переднем сиденье за рулем.

    - Что же с нами будет? - вздохнула она, выдержав пристойную паузу.

    - С нами?.. - переспросил Брюно. - Но я умею водить машину.

    И как бы в доказательство этого он с видом искушенного знатока пнул ногой ближайшую шину. Но едва он сел за руль, как в "ченард-волкере" что-то взорвалось и одновременно пошел густой дым.

    Лоик нагнулся к машине, и в это время откуда-то сверху послышался ровный спокойный голос, привлекший внимание всех окружающих:

    - На вашей машине далеко не уедешь.

    Это был хозяин телеги, запряженной двумя першеронами, ему надо было пересечь дорогу, и он пытался проложить себе путь между машиной стариков и кучей железа, бывшей в свое время автомобилем "ченард-волкер" (этот "ченард-волкер" даже представлял свою марку в Довиле летом прошлого, 1939 года на розыгрыше "Гран-при" Спортивной элегантности. "Гран-при" был без труда выигран мадам Андре Адер, которую близкие друзья называли Люс. Так об этом писали в ту пору "Ля газет де От-Норманди" и "Фигаро").

    - Как видите, месье, мы здорово вляпались, - простодушно и довольно доброжелательно сказала Диана. Дело в том, что в свое время ей удалось посмотреть несколько фильмов о шуанах [так называли восставших крестьян-роялистов в Бретани и Нормандии во времена Великой французской революции], и это сблизило ее с крестьянством. Она высоко ценила клошаров, испытывая к ним сострадание, ведь они забавляли ее своим живописным видом, ей было интересно знать, что сделало их такими, и она глубоко уважала их за разрыв с ценностями этого мира. Кроме того, Диана заявляла, что чувствует самое глубокое уважение к рабочему, ремесленнику, представителям свободных профессий, торговцу, земледельцу, чиновнику, предпринимателю и его помощникам, офицеру и унтер-офицеру, портье и так далее. Она также не имела ничего против консьержей - ведь они часто бывали любезными, - но в то же время Диана испытывала презрение и чувство гадливости к среднему французу, особенно когда он и ему подобные собирались в толпу. Толпа так отличается от народа, а на народ Диана смотрела снисходительно-благосклонно, как на некую незатейливую утварь времен средневековья. Вечерами народ чинно располагался у домашнего очага, а вечно возбужденная толпа фланировала по бульварам.

    Удивление на лице крестьянина сменилось отвращением, затем безмятежностью, к которой примешивалась некоторая брезгливость при виде этого беспорядка. Только при виде трупа, лежащего на обочине, изменилось выражение его лица; на нем читались не столько ужас, сколько доверчивость и желание успокоить это стадо незнакомцев, словно он наконец нашел с ними нечто общее.
2


    Этот буколический персонаж был среднего роста, у него было тонкое, типично французское лицо, каштановые волосы и светло-карие глаза, решительный и мясистый нос нависал над четко очерченным ртом с приподнятыми уголками губ. У него было стройное тело, мускулистое от крестьянского труда, мощный торс возвышался над узкими бедрами, загар оттеняла майка потрясающей белизны.

    Лоик, в особенности ценивший у мужчин мужественность, с первого взгляда понял, что этого типа следовало опасаться, особенно женщинам с повышенной чувствительностью, равно как и искушенным, к которым, безусловно, нельзя было отнести Люс. Ей понадобилось три года - ей, одинокой, красивой, привыкшей к ухаживаниям, - чтобы найти себе любовника, и в качестве такового она выбрала грубого и банального красавчика Брюно, и этим было все сказано. Впрочем, может быть, и к лучшему. Не время было играть в леди Чаттерлей, особенно с лордом Адером-Чаттерлеем, который, ожидая их со вчерашнего дня в Лиссабоне, "бил копытом" от нетерпения отправиться в Америку.

    Разъяренная Диана, у которой на солнце потекла косметика, мрачно смотрела, как из "ченард-волкера" валит дым. Крестьянин сумел проехать между машиной с многочисленным семейством - производитель потомства подал назад автомобиль - и останками лимузина и оказался совсем рядом с ними.

    - Да уж, дымит так дымит, - сказал он, возвышаясь на телеге и доставая из кармана сигарету. - Что же с ней случилось?

    Всегда неравнодушная к новым лицам Диана попыталась дать ответ:

    - В нее попало с самолета много пуль... ужасно много пуль... Наверно, одна из них попала в жизненно важное место... в общем, в одну из важных частей ее механизма. К тому же кончилась вода. Не забудьте еще, что это опытная модель, одна из первых в серии, только бедняга Жан умел управляться с ней.

    Походя она указала на тело вышеупомянутого Жана, и крестьянин сочувственно покачал головой, что было с его стороны довольно любезно. Наконец-то нашелся хоть один человек с практическим складом ума, не то что этот болван Брюно! Какого черта ему надо сидеть за рулем и дергать в разные стороны рычаги? Нашел время дергать рычаги! В самом деле! Нельзя было рассчитывать на Брюно, а еще меньше на Лоика: она сама видела, как он строит глазки этому землепашцу. Только этого еще не хватало! Только этого!

    

... ... ...
Продолжение "Окольные пути" Вы можете прочитать здесь

Читать целиком
Все темы
Добавьте мнение в форум 
 
 
Прочитаные 
 Окольные пути
показать все


Анекдот 
Если у вас в течение года сломался автомобиль при наличии талона ТО, смело предъявляйте претензии сотрудникам ГИБДД. Это они недобросовестно провели техосмотр вашей машины и выдали вам фальшивый талон. И не забудьте про моральный ущерб!
показать все
    Профессиональная разработка и поддержка сайтов Rambler's Top100