Вход    
Логин 
Пароль 
Регистрация  
 
Блоги   
Демотиваторы 
Картинки, приколы 
Книги   
Проза и поэзия 
Старинные 
Приключения 
Фантастика 
История 
Детективы 
Культура 
Научные 
Анекдоты   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Персонажи
Новые русские
Студенты
Компьютерные
Вовочка, про школу
Семейные
Армия, милиция, ГАИ
Остальные
Истории   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Авто
Армия
Врачи и больные
Дети
Женщины
Животные
Национальности
Отношения
Притчи
Работа
Разное
Семья
Студенты
Стихи   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Иронические
Непристойные
Афоризмы   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рефераты   
Безопасность жизнедеятельности 
Биографии 
Биология и химия 
География 
Иностранный язык 
Информатика и программирование 
История 
История техники 
Краткое содержание произведений 
Культура и искусство 
Литература  
Математика 
Медицина и здоровье 
Менеджмент и маркетинг 
Москвоведение 
Музыка 
Наука и техника 
Новейшая история 
Промышленность 
Психология и педагогика 
Реклама 
Религия и мифология 
Сексология 
СМИ 
Физкультура и спорт 
Философия 
Экология 
Экономика 
Юриспруденция 
Языкознание 
Другое 
Новости   
Новости культуры 
 
Рассылка   
e-mail 
Рассылка 'Лучшие анекдоты и афоризмы от IPages'
Главная Поиск Форум

Романы - - Морской Волк [1904](engl)

Проза и поэзия >> Переводная проза >> Лондон, Джек >> Романы
Хороший Средний Плохой    Скачать в архиве Скачать 
Читать целиком
Jack London. The Sea Wolf (bilingual)

CHAPTER I
ГЛАВА I


     I scarcely know where to begin, though I sometimes facetiously place the cause of it all to Charley Furuseth's credit. He kept a summer cottage in Mill Valley, under the shadow of Mount Tamalpais, and never occupied it except when he loafed through the winter mouths and read Nietzsche and Schopenhauer to rest his brain. When summer came on, he elected to sweat out a hot and dusty existence in the city and to toil incessantly. Had it not been my custom to run up to see him every Saturday afternoon and to stop over till Monday morning, this particular January Monday morning would not have found me afloat on San Francisco Bay.


     Не знаю, право, с чего начать, хотя иногда, в шутку, я сваливаю всю вину на Чарли Фэрасета. У него была дача в Милл-Вэлли, под сенью горы Тамальпайс, но он жил там только зимой, когда ему хотелось отдохнуть и почитать на досуге Ницше или Шопенгауэра. С наступлением лета он предпочитал изнывать от жары и пыли в городе и работать не покладая рук. Не будь у меня привычки навещать его каждую субботу и оставаться до понедельника, мне не пришлось бы пересекать бухту Сан-Франциско в это памятное январское утро.


     Not but that I was afloat in a safe craft, for the Martinez was a new ferry-steamer, making her fourth or fifth trip on the run between Sausalito and San Francisco.The danger lay in the heavy fog which blanketed the bay, and of which, as a landsman, I had little apprehension.In fact, I remember the placid exaltation with which I took up my position on the forward upper deck, directly beneath the pilot-house, and allowed the mystery of the fog to lay hold of my imagination.A fresh breeze was blowing, and for a time I was alone in the moist obscurity - yet not alone, for I was dimly conscious of the presence of the pilot, and of what I took to be the captain, in the glass house above my head.


     Нельзя сказать, чтобы "Мартинес", на котором я плыл, был ненадежным судном; этот новый пароход совершал уже свой четвертый или пятый рейс на переправе между Саусалито и Сан-Франциско.Опасность таилась в густом тумане, окутавшем бухту, но я, ничего не смысля в мореходстве, и не догадывался об этом.Хорошо помню, как спокойно и весело расположился я на носу парохода, на верхней палубе, под самой рулевой рубкой, и таинственность нависшей над морем туманной пелены мало-помалу завладела моим воображением.Дул свежий бриз, и некоторое время я был один среди сырой мглы -- впрочем, и не совсем один, так как я смутно ощущал присутствие рулевого и еще кого-то, по-видимому, капитана, в застекленной рубке у меня над головой.


     I remember thinking how comfortable it was, this division of labour which made it unnecessary for me to study fogs, winds, tides, and navigation, in order to visit my friend who lived across an arm of the sea.

     It was good that men should be specialists, I mused. The peculiar knowledge of the pilot and captain sufficed for many thousands of people who knew no more of the sea and navigation than I knew.


     Помнится, я размышлял о том, как хорошо, что существует разделение труда и я не обязан изучать туманы, ветры, приливы и всю морскую науку, если хочу навестить друга, живущего по ту сторону залива.

     Хорошо, что существуют специалисты -- рулевой и капитан, думал я, и их профессиональные знания служат тысячам людей, осведомленным о море и мореплавании не больше моего.


     On the other hand, instead of having to devote my energy to the learning of a multitude of things, I concentrated it upon a few particular things, such as, for instance, the analysis of Poe's place in American literature - an essay of mine, by the way, in the current Atlantic. Coming aboard, as I passed through the cabin, I had noticed with greedy eyes a stout gentleman reading the Atlantic, which was open at my very essay. And there it was again, the division of labour, the special knowledge of the pilot and captain which permitted the stout gentleman to read my special knowledge on Poe while they carried him safely from Sausalito to San Francisco.


     Зато я не трачу своей энергии на изучение множества предметов, а могу сосредоточить ее на некоторых специальных вопросах, например -- на роли Эдгара По в истории американской литературы, чему, кстати сказать, была посвящена моя статья, напечатанная в последнем номере "Атлантика". Поднявшись на пароход и заглянув в салон, я не без удовлетворения отметил, что номер "Атлантика" в руках у какого-то дородного джентльмена раскрыт как раз на моей статье. В этом опять сказывались выгоды разделения труда: специальные знания рулевого и капитана давали дородному джентльмену возможность -- в то время как его благополучно переправляют на пароходе из Саусалито в Сан-Франциско -- ознакомиться с плодами моих специальных знанийо По.


     A red-faced man, slamming the cabin door behind him and stumping out on the deck, interrupted my reflections, though I made a mental note of the topic for use in a projected essay which I had thought of calling "The Necessity for Freedom: A Plea for the Artist." The red-faced man shot a glance up at the pilot-house, gazed around at the fog, stumped across the deck and back (he evidently had artificial legs), and stood still by my side, legs wide apart, and with an expression of keen enjoyment on his face. I was not wrong when I decided that his days had been spent on the sea.


     У меня за спиной хлопнула дверь салона, и какой-то краснолицый человек затопал по палубе, прервав мои размышления. А я только что успел мысленно наметить тему моей будущей статьи, которую решил назвать "Необходимость свободы. Слово в защиту художника". Краснолицый бросил взгляд на рулевую рубку, посмотрел на окружавший нас туман, проковылял взад и вперед по палубе -- очевидно, у него были протезы -- и остановился возле меня, широко расставив ноги; на лице его было написано блаженство. Я не ошибся, предположив, что он провел всю свою жизнь на море.


     "It's nasty weather like this here that turns heads grey before their time," he said, with a nod toward the pilot-house.


     -- От такой мерзкой погоды недолго и поседеть! -- проворчал он, кивая в сторону рулевой рубки.


     "I had not thought there was any particular strain," I answered. "It seems as simple as A, B, C. They know the direction by compass, the distance, and the speed. I should not call it anything more than mathematical certainty."


     -- Разве это создает какие-то особые трудности? -- отозвался я. -- Ведь задача проста, как дважды два -- четыре. Компас указывает направление, расстояние и скорость также известны. Остается простой арифметический подсчет.


     "Strain!" he snorted. "Simple as A, B, C! Mathematical certainty!"


     -- Особые трудности! -- фыркнул собеседник. -- Просто, как дважды два -- четыреАрифметический подсчет.


     He seemed to brace himself up and lean backward against the air as he stared at me.


     Слегка откинувшись назад, он смерил меня взглядом.


     "How about this here tide that's rushin' out through the Golden Gate?" he demanded, or bellowed, rather. "How fast is she ebbin'? What's the drift, eh? Listen to that, will you? A bell-buoy, and we're a-top of it! See 'em alterin' the course!"


     -- А что вы скажете об отливе, который рвется в Золотые Ворота? -- спросил или, вернее, пролаял он. -- Какова скорость течения? А как относит? А это что -- прислушайтесь-каКолокол? Мы лезем прямо на буй с колоколомВидите -- меняем курс.


     From out of the fog came the mournful tolling of a bell, and I could see the pilot turning the wheel with great rapidity. The bell, which had seemed straight ahead, was now sounding from the side. Our own whistle was blowing hoarsely, and from time to time the sound of other whistles came to us from out of the fog.


     Из тумана доносился заунывный звон, и я увидел, как рулевой быстро Завертел штурвал. Колокол звучал теперь не впереди, а сбоку. Слышен был хриплый гудок нашего парохода, и время от времени на него откликались другие гудки.


     "That's a ferry-boat of some sort," the new-comer said, indicating a whistle off to the right. "And there! D'ye hear that? Blown by mouth. Some scow schooner, most likely. Better watch out, Mr. Schooner-man. Ah, I thought so. Now hell's a poppin' for somebody!"


     -- Какой-то еще пароходишко! -- заметил краснолицый, кивая вправо, откуда доносились гудки. -- А этоСлышите? Просто гудят в рожок. Верно, какая-нибудь шаланда. Эй, вы, там, на шаланде, не зевайте! Ну, я так и знал. Сейчас кто-то хлебнет лиха!


     The unseen ferry-boat was blowing blast after blast, and the mouth-blown horn was tooting in terror-stricken fashion.


     Невидимый пароход давал гудок за гудком, и рожок вторил ему, казалось, в страшном смятении.


     "And now they're payin' their respects to each other and tryin' to get clear," the red-faced man went on, as the hurried whistling ceased.


     -- Вот теперь они обменялись любезностями и стараются разойтись, -- продолжал краснолицый, когда тревожные гудки стихли.


     His face was shining, his eyes flashing with excitement as he translated into articulate language the speech of the horns and sirens.


     Он разъяснял мне, о чем кричат друг другу сирены и рожки, а щеки у него горели и глаза сверкали.


     "That's a steam-siren a-goin' it over there to the left. And you hear that fellow with a frog in his throat - a steam schooner as near as I can judge, crawlin' in from the Heads against the tide."


     -- Слева пароходная сирена, а вон там, слышите, какой хрипун, -- это, должно быть, паровая шхуна; она ползет от входа в бухту навстречу отливу.


     A shrill little whistle, piping as if gone mad, came from directly ahead and from very near at hand. Gongs sounded on the Martinez. Our paddle-wheels stopped, their pulsing beat died away, and then they started again. The shrill little whistle, like the chirping of a cricket amid the cries of great beasts, shot through the fog from more to the side and swiftly grew faint and fainter. I looked to my companion for enlightenment.


     Пронзительный свисток неистовствовал как одержимый где-то совсем близко впереди. На "Мартинесе" ему ответили ударами гонга. Колеса нашего парохода остановились, их пульсирующие удары по воде замерли, а затем возобновились. Пронзительный свисток, напоминавший стрекотание сверчка среди рева диких зверей, долетал теперь из тумана, откуда-то сбоку, и звучал все слабее и слабее. Я вопросительно посмотрел на своего спутника.


     "One of them dare-devil launches," he said. "I almost wish we'd sunk him, the little rip! They're the cause of more trouble. And what good are they? Any jackass gets aboard one and runs it from hell to breakfast, blowin' his whistle to beat the band and tellin' the rest of the world to look out for him, because he's comin' and can't look out for himself! Because he's comin'! And you've got to look out, too! Right of way! Common decency! They don't know the meanin' of it!"


     -- Какой-то отчаянный катерок, -- пояснил он. -- Прямо стоило бы потопить его! От них бывает много бед, а кому они нужны? Какой-нибудь осел заберется на этакую посудину и носится по морю, сам не зная зачем, да свистит как полоумный. А все должны сторониться, потому что, видите ли, он идет и сам-то уж никак посторониться не умеетПрет вперед, а вы смотрите в обаОбязанность уступать дорогу! Элементарная вежливостьДа они об этом никакого представления не имеют.


     I felt quite amused at his unwarranted choler, and while he stumped indignantly up and down I fell to dwelling upon the romance of the fog. And romantic it certainly was - the fog, like the grey shadow of infinite mystery, brooding over the whirling speck of earth; and men, mere motes of light and sparkle, cursed with an insane relish for work, riding their steeds of wood and steel through the heart of the mystery, groping their way blindly through the Unseen, and clamouring and clanging in confident speech the while their hearts are heavy with incertitude and fear.


     Этот необъяснимый гнев немало меня позабавил; пока мой собеседник возмущенно ковылял взад и вперед, я снова поддался романтическому обаянию тумана. Да, в этом тумане, несомненно, была своя романтика. Словно серый, исполненный таинственности призрак, навис он над крошечным земным шаром, кружащимся в мировом пространстве. А люди, эти искорки или пылинки, гонимые ненасытной жаждой деятельности, мчались на своих деревянных и стальных конях. Сквозь самое сердце тайны, ощупью прокладывая себе путь в Незримом, и шумели, и кричали самонадеянно, в то время как их души замирали от неуверенности и страха!


     The voice of my companion brought me back to myself with a laugh. I too had been groping and floundering, the while I thought I rode clear-eyed through the mystery.


     Голос моего спутника вернул меня к действительности и заставил усмехнуться. Разве я сам не блуждаю ощупью, думая, что мчусь уверенно сквозь тайну?


     "Hello! Somebody comin' our way," he was saying. "And d'ye hear that? He's comin' fast. Walking right along. Guess he don't hear us yet. Wind's in wrong direction."


     -- Эге! Кто-то идет нам навстречу, -- сказал краснолицый. -- Слышите, слышите? Идет быстро и прямо на нас. Должно быть, он нас еще не слышит. Ветер относит.


     The fresh breeze was blowing right down upon us, and I could hear the whistle plainly, off to one side and a little ahead.


     Свежий бриз дул нам в лицо, и я отчетливо различил гудок сбоку и немного впереди.


     "Ferry-boat?" I asked.


     -- Тоже пассажирский? -- спросил я.


     He nodded, then added, "Or he wouldn't be keepin' up such a clip." He gave a short chuckle. "They're gettin' anxious up there."


     Краснолицый кивнул. -- Да, иначе он не летел бы так, сломя голову. Наши там забеспокоились! -- хмыкнул он.


     I glanced up. The captain had thrust his head and shoulders out of the pilot-house, and was staring intently into the fog as though by sheer force of will he could penetrate it. His face was anxious, as was the face of my companion, who had stumped over to the rail and was gazing with a like intentness in the direction of the invisible danger.


     Я посмотрел вверх. Капитан высунулся по грудь из рулевой рубки и напряженно вглядывался в туман, словно стараясь силой воли проникнуть сквозь него. Лицо его выражало тревогу. И на лице моего спутника, который проковылял к поручням и пристально смотрел в сторону незримой опасности, тоже была написана тревога.


     Then everything happened, and with inconceivable rapidity. The fog seemed to break away as though split by a wedge, and the bow of a steamboat emerged, trailing fog-wreaths on either side like seaweed on the snout of Leviathan. I could see the pilot-house and a white-bearded man leaning partly out of it, on his elbows. He was clad in a blue uniform, and I remember noting how trim and quiet he was. His quietness, under the circumstances, was terrible. He accepted Destiny, marched hand in hand with it, and coolly measured the stroke. As he leaned there, he ran a calm and speculative eye over us, as though to determine the precise point of the collision, and took no notice whatever when our pilot, white with rage, shouted, "Now you've done it!"


     Все произошло с непостижимой быстротой. Туман раздался в стороны, как разрезанный ножом, и перед нами возник нос парохода, тащивший за собой клочья тумана, словно Левиафан -- морские водоросли. Я разглядел рулевую рубку и белобородого старика, высунувшегося из нее. Он был одет в синюю форму, очень ловко сидевшую на нем, и, я помню, меня поразило, с каким хладнокровием он держался. Его спокойствие при этих обстоятельствах казалось страшным. Он подчинился судьбе, шел ей навстречу и с полным самообладанием ждал удара. Холодно и как бы задумчиво смотрел он на нас, словно прикидывая, где должно произойти столкновение, и не обратил никакого внимания на яростный крик нашего рулевого: "Отличились!"


     On looking back, I realize that the remark was too obvious to make rejoinder necessary.


     Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что восклицание рулевого и не требовало ответа.


     "Grab hold of something and hang on," the red-faced man said to me. All his bluster had gone, and he seemed to have caught the contagion of preternatural calm.


     -- Цепляйтесь за что-нибудь и держитесь крепче, -- сказал мне краснолицый. Весь его задор слетел с него, и он, казалось, заразился тем же сверхъестественным спокойствием.


     "And listen to the women scream," he said grimly - almost bitterly, I thought, as though he had been through the experience before.


     -- Ну, сейчас женщины поднимут визг! -- сердито, почти злобно проворчал он, словно ему уже приходилось когда-то все это испытывать.


     The vessels came together before I could follow his advice. We must have been struck squarely amidships, for I saw nothing, the strange steamboat having passed beyond my line of vision. The Martinez heeled over, sharply, and there was a crashing and rending of timber. I was thrown flat on the wet deck, and before I could scramble to my feet I heard the scream of the women. This it was, I am certain, - the most indescribable of blood-curdling sounds, - that threw me into a panic. I remembered the life-preservers stored in the cabin, but was met at the door and swept backward by a wild rush of men and women. What happened in the next few minutes I do not recollect, though I have a clear remembrance of pulling down life-preservers from the overhead racks, while the red-faced man fastened them about the bodies of an hysterical group of women. This memory is as distinct and sharp as that of any picture I have seen. It is a picture, and I can see it now, - the jagged edges of the hole in the side of the cabin, through which the grey fog swirled and eddied; the empty upholstered seats, littered with all the evidences of sudden flight, such as packages, hand satchels, umbrellas, and wraps; the stout gentleman who had been reading my essay, encased in cork and canvas, the magazine still in his hand, and asking me with monotonous insistence if I thought there was any danger; the red-faced man, stumping gallantly around on his artificial legs and buckling life-preservers on all corners; and finally, the screaming bedlam of women.


     Суда столкнулись прежде, чем я успел воспользоваться его советом. Должно быть, встречный пароход ударил нас в середину борта, но это произошло вне поля моего зрения, и я ничего не видел. "Мартинес" сильно накренился, послышался треск ломающейся обшивки. Я упал плашмя на мокрую палубу и не успел еще подняться на ноги, как услышал крик женщин. Это был неописуемый, душераздирающий вопль, и тут меня объял ужас. Я вспомнил, что спасательные пояса хранятся в салоне, кинулся туда, но у дверей столкнулся с толпой обезумевших пассажиров, которая отбросила меня назад. Не помню, что затем произошло, -- в памяти моей сохранилось только воспоминание о том, как я стаскивал спасательные пояса с полок над головой, а Краснолицый человек надевал их на бившихся в истерике женщин. Это я помню отчетливо, и вся картина стоит у меня перед глазами. Как сейчас вижу я зазубренные Края пробоины в стене салона и вползавший в это отверстие клубящийся серый туман; пустые мягкие диваны с разбросанными на них пакетами, саквояжами, зонтами и пледами, оставленными во время внезапного бегства; полного джентльмена, не так давно мирно читавшего мою статью, а теперь напялившего на себя пробковый пояс и с монотонной настойчивостью вопрошавшего меня (журнал с моей статьей все еще был у него в руке), есть ли опасность; краснолицего человека, который бодрю ковылял на своих искусственных ногах и надевал пояса на всех, кто появлялся в каюте... Помню дикий визг женщин.


     This it was, the screaming of the women, that most tried my nerves. It must have tried, too, the nerves of the red-faced man, for I have another picture which will never fade from my mind. The stout gentleman is stuffing the magazine into his overcoat pocket and looking on curiously. A tangled mass of women, with drawn, white faces and open mouths, is shrieking like a chorus of lost souls; and the red-faced man, his face now purplish with wrath, and with arms extended overhead as in the act of hurling thunderbolts, is shouting, "Shut up! Oh, shut up!"


     Да, этот визг женщин больше всего действовал мне на нервы. По-видимому, страдал от него и краснолицый, ибо еще одна картина навсегда осталась у меня в памяти: плотный джентльмен засовывает журнал в карман пальто и с любопытством озирается кругом; сбившиеся в кучу женщины, с бледными, искаженными страхом лицами, пронзительно кричат, словно хор погибших душ, а краснолицый человек, теперь уже совсем багровый от гнева, стоит в позе громовержца, потрясая над головой кулаками, и орет: -- ЗамолчитеДа замолчите же!


     I remember the scene impelled me to sudden laughter, and in the next instant I realized I was becoming hysterical myself; for these were women of my own kind, like my mother and sisters, with the fear of death upon them and unwilling to die. And I remember that the sounds they made reminded me of the squealing of pigs under the knife of the butcher, and I was struck with horror at the vividness of the analogy. These women, capable of the most sublime emotions, of the tenderest sympathies, were open-mouthed and screaming. They wanted to live, they were helpless, like rats in a trap, and they screamed.


     Помню, как, глядя на это, я вдруг почувствовал, что меня душит смех, и понял, что я впадаю в истерику; ведь предо мною были женщины, такие же, как моя мать или сестры, -- женщины, охваченные страхом смерти и не желавшие умирать. Их крики напомнили мне визг свиней под ножом мясника, и это потрясло меня. Эти женщины, способные на самые высокие чувства, на самую нежную привязанность, вопили, разинув рты. Они хотели жить, но были беспомощны, как крысы в крысоловке, и визжали, не помня себя.


     The horror of it drove me out on deck. I was feeling sick and squeamish, and sat down on a bench. In a hazy way I saw and heard men rushing and shouting as they strove to lower the boats. It was just as I had read descriptions of such scenes in books. The tackles jammed. Nothing worked. One boat lowered away with the plugs out, filled with women and children and then with water, and capsized. Another boat had been lowered by one end, and still hung in the tackle by the other end, where it had been abandoned. Nothing was to be seen of the strange steamboat which had caused the disaster, though I heard men saying that she would undoubtedly send boats to our assistance.


     Это было ужасно, и я опрометью бросился на палубу. Почувствовав дурноту, я опустился на скамью. Смутно видел я метавшихся людей, слышал их крики, -- кто-то пытался спустить шлюпки... Все происходило так, как описывается в книгах. Тали заедало. Все было неисправно. Одну шлюпку спустили, забыв вставить пробки: когда женщины и дети сели в нее, она наполнилась водой и перевернулась. Другую шлюпку удалось спустить только одним концом: другим она повисла на талях, и ее бросили. А парохода, который был причиной бедствия, и след простыл, но кругом говорили, что он, несомненно, вышлет нам спасательные шлюпки.


     I descended to the lower deck. The Martinez was sinking fast, for the water was very near. Numbers of the passengers were leaping overboard. Others, in the water, were clamouring to be taken aboard again. No one heeded them. A cry arose that we were sinking. I was seized by the consequent panic, and went over the side in a surge of bodies. How I went over I do not know, though I did know, and instantly, why those in the water were so desirous of getting back on the steamer. The water was cold - so cold that it was painful. The pang, as I plunged into it, was as quick and sharp as that of fire. It bit to the marrow. It was like the grip of death. I gasped with the anguish and shock of it, filling my lungs before the life-preserver popped me to the surface. The taste of the salt was strong in my mouth, and I was strangling with the acrid stuff in my throat and lungs.


     Я спустился на нижнюю палубу. "Мартинес" быстро погружался, вода подступала к краю борта. Многие пассажиры стали прыгать за борт. Другие, уже барахтаясь в воде, кричали, чтобы их подняли обратно на палубу. Никто не слушал их. Все покрыл общий крик: "Тонем!" Поддавшись охватившей всех панике, я вместе с другими бросился за борт. Я не отдавал себе отчета в том, что делаю, но, очутившись в воде, мгновенно понял, почему люди кругом молили, чтобы их подняли обратно на пароход. Вода была холодная, нестерпимо холодная. Когда я погрузился в нее, меня обожгло, как огнем. Холод проникал до костей; казалось, смерть уже заключает меня в свои ледяные объятия. Я захлебнулся от неожиданности и страха и успел набрать в легкие воды прежде, чем спасательный пояс снова поднял меня на поверхность. Во рту у меня было солоно от морской воды, и я задыхался от ощущения чего-то едкого, проникшего мне в горло и в легкие.


     But it was the cold that was most distressing. I felt that I could survive but a few minutes. People were struggling and floundering in the water about me. I could hear them crying out to one another. And I heard, also, the sound of oars. Evidently the strange steamboat had lowered its boats. As the time went by I marvelled that I was still alive. I had no sensation whatever in my lower limbs, while a chilling numbness was wrapping about my heart and creeping into it. Small waves, with spiteful foaming crests, continually broke over me and into my mouth, sending me off into more strangling paroxysms.


     Но особенно ужасен был холод. Мне казалось, что я этого не выдержу, что минуты мои сочтены. Вокруг меня в воде барахтались люди. Они что-то кричали друг другу. Я слышал также плеск весел. Очевидно, потопивший нас пароход выслал за нами шлюпки. Время шло, и меня изумляло, что я все еще жив. Но мои ноги уже утратили чувствительность, и онемение распространялось дальше, подступало к самому сердцу. Мелкие сердитые волны с пенистыми хребтами перекатывались через меня; я захлебывался и задыхался.


     The noises grew indistinct, though I heard a final and despairing chorus of screams in the distance, and knew that the Martinez had gone down. Later, - how much later I have no knowledge, - I came to myself with a start of fear. I was alone. I could hear no calls or cries - only the sound of the waves, made weirdly hollow and reverberant by the fog. A panic in a crowd, which partakes of a sort of community of interest, is not so terrible as a panic when one is by oneself; and such a panic I now suffered. Whither was I drifting? The red-faced man had said that the tide was ebbing through the Golden Gate. Was I, then, being carried out to sea? And the life-preserver in which I floated? Was it not liable to go to pieces at any moment? I had heard of such things being made of paper and hollow rushes which quickly became saturated and lost all buoyancy. And I could not swim a stroke. And I was alone, floating, apparently, in the midst of a grey primordial vastness. I confess that a madness seized me, that I shrieked aloud as the women had shrieked, and beat the water with my numb hands.


     Шум и крики становились все глуше; последний отчаянный вопль донесся до меня издали, и я понял, что "Мартинес" пошел ко дну. Потом -- сколько прошло времени, не знаю, -- я очнулся, и ужас снова овладел мной. Я был один. Я не слышал больше голосов, криков о помощи -- только шум волн, которому туман придавал какую-то таинственную, вибрирующую гулкость. Паника, охватывающая человека, когда он в толпе и разделяет общую участь, не так ужасна, как страх, переживаемый в одиночестве. Куда несли меня волны? Краснолицый говорил, что отлив уходит через Золотые Ворота. Неужели меня унесет в открытое море? А ведь мой спасательный пояс может развалиться в любую минуту! Я слышал, что эти пояса делают иногда из картона и тростника, и тогда, намокнув, они быстро теряют плавучесть. А я совсем не умел плавать. Я был один, и меня несло неведомо куда, среди извечной серой безбрежности. Признаюсь, мной овладело безумие, и я кричал, как кричали женщины, и бил по воде окоченевшими руками.


    

... ... ...
Продолжение "Морской Волк [1904](engl)" Вы можете прочитать здесь

Читать целиком
Все темы
Добавьте мнение в форум 
 
 
Прочитаные 
 Морской Волк [1904](engl)
показать все


Анекдот 
Работодатель (Р) и Претендент (П)
Р- В своем резюме вы написали, что знаете следующие языки и технологии
программирования: Basic (TB, QB, VB, VBA, VB.NET ) C (C and C++ for Unix,
FreeBSD, QNX), C++, VC++, C++.NET, C#, в идеале знаете ассемблеры следующих
процессоров I-4004 - IP4, Amiga: (ну и тут список на 2 страницы, мелко и
подробно). Ну что же, зарплата у нас по договоренности, но гор золота мы
вам не сулили. Максимум на что вы можете рассчитывать это 150 тыс Евро.
П - !?!?!?
Р - И только не надо весь рабочий день мечтать о коттедже на Канарах,
максимум, что мы можем предложить нашим сотрудникам - это 6-комнатную в
центре Москвы.
П - пытается усидеть на месте, и вести себя пристойно
Р - и не надо думать, что если у шефа красавец порше, то вы его тоже
получите. Ваш максимум - это BMW Z8
П - (не выдержав) Пи$дите!
Р - (Чинно) Ты первый начал
показать все
    Профессиональная разработка и поддержка сайтов Rambler's Top100