Вход    
Логин 
Пароль 
Регистрация  
 
Блоги   
Демотиваторы 
Картинки, приколы 
Книги   
Проза и поэзия 
Старинные 
Приключения 
Фантастика 
История 
Детективы 
Культура 
Научные 
Анекдоты   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Персонажи
Новые русские
Студенты
Компьютерные
Вовочка, про школу
Семейные
Армия, милиция, ГАИ
Остальные
Истории   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Авто
Армия
Врачи и больные
Дети
Женщины
Животные
Национальности
Отношения
Притчи
Работа
Разное
Семья
Студенты
Стихи   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Иронические
Непристойные
Афоризмы   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рефераты   
Безопасность жизнедеятельности 
Биографии 
Биология и химия 
География 
Иностранный язык 
Информатика и программирование 
История 
История техники 
Краткое содержание произведений 
Культура и искусство 
Литература  
Математика 
Медицина и здоровье 
Менеджмент и маркетинг 
Москвоведение 
Музыка 
Наука и техника 
Новейшая история 
Промышленность 
Психология и педагогика 
Реклама 
Религия и мифология 
Сексология 
СМИ 
Физкультура и спорт 
Философия 
Экология 
Экономика 
Юриспруденция 
Языкознание 
Другое 
Новости   
Новости культуры 
 
Рассылка   
e-mail 
Рассылка 'Лучшие анекдоты и афоризмы от IPages'
Главная Поиск Форум

Сага о Форсайтах - Форсайтах - Лебединая песня

Проза и поэзия >> Переводная проза >> Голсуорси, Джон >> Сага о Форсайтах
Хороший Средний Плохой    Скачать в архиве Скачать 
Читать целиком
Джон Голсуорси. Сага о Форсайтах: Лебединая песня

---------------------------------------------------------------

Перевод М. Лорие

Изд. "Известия", Москва, 1958

OCR Палек, 1998 г.

---------------------------------------------------------------

Из вещества того же, как и сон,

Мы сотканы, И жизнь на сон похожа.

И наша жизнь лишь сном окружена.

Шекспир, "Буря".

* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *
I. ЗАРОЖДЕНИЕ СТОЛОВОЙ


     В современном обществе быстрая смена лиц и сенсаций создает своего рода провалы в памяти, и к весне 1926 года стычка между Флер Мон и Марджори Феррар была почти забыта. Флер, впрочем, и не поощряла мнемонических способностей общества, так как после своего кругосветного путешествия она заинтересовалась империей, а это так устарело, что таило в себе аромат и волнение новизны и в какой-то мере гарантировало от подозрений в личной заинтересованности.

     В биметаллической гостиной сталкивались теперь жители колоний, американцы, студенты из Индии - люди, в которых никто не усмотрел бы "львов" и которых Флер находила "очень интересными", особенно индийских студентов, таких гибких и загадочных, что она никак не могла разобрать, она ли "использует" их, или они ее.

     Поняв, что фоггартиэму уготовлен весьма тернистый путь, она уже давно подыскивала Майклу новую тему для выступления в парламенте, и теперь, вооруженная своим знанием Индии, где провела шесть недель, она полагала, что нашла ее. Пусть Майкл ратует за свободный въезд индийцев в Кению. Из разговоров с индийскими студентами она усвоила, что невозможно следовать по какому-либо пути, не зная, куда он ведет. Эти молодые люди были, правда, непонятны и непрактичны, скрытны и склонны к созерцанию, но, во всяком случае, они, очевидно, считали, что отдельные молекулы организма значат меньше, чем весь организм, что они сами значат меньше, чем Индия. Флер, казалось, натолкнулась на истинную веру - переживание для нее новое и увлекательное. Она сообщила об этом Майклу.

     - Все это очень хорошо, - ответил он, - но наши индийские друзья во имя своей веры не провели четырех лет в окопах или в постоянном страхе, как бы не попасть туда. Иначе у них не было бы чувства, что все это так уж важно. И захотели бы, может быть, почувствовать, да нервы бы притупились, В этом-то и есть смысл войны для всех нас, европейцев, кто побывал на фронте.

     - Вера от этого не менее интересна, - сухо сказала Флер.

     - Знаешь ли, дорогая, проповедники громят нас за отсутствие убеждений, но можно ли сохранить веру в высшую силу, если она до того, черт возьми, взбалмошна, что миллионами гонит людей в мясорубку? Поверь мне, времена Виктории породили у огромного количества людей очень дешевую и легкую веру, и сейчас в точно таком же положении находятся наши друзья-индийцы - их Индия с места не сдвинулась со времени восстания [1], да и тогда возмущение было только на поверхности. Так что не стоит, пожалуй, принимать их всерьез.

     - Я и не принимаю. Но мне нравится, как они верят в свое служение Индии.

     И на его улыбку Флер нахмурилась, прочтя его мысль, что она только обогащает свою коллекцию.

     Ее свекор, в свое время серьезно занимавшийся Востоком, удивленно вскинул брови, узнав об этих новых знакомствах.

     - Мой самый старый друг - судья в Индии, - сказал он ей первого мая. - Он провел там сорок лет. Через два года после отъезда он писал мне, что начинает разбираться в характере индийцев. Через десять лет он писал, что совсем в нем разобрался. Вчера я получил от него письмо - пишет, что после сорока лет он ничего о них не знает. А они столько же знают о нас. Восток и Запад - разное кровообращение.

     - И за сорок лет кровообращение вашего друга не изменилось?

     - Ни на йоту, - ответил сэр Лоренс, - для этого нужно сорок поколений. Налейте мне, дорогая, еще чашечку вашего восхитительного турецкого кофе. Что говорит Майкл о генеральной стачке?

     - Что правительство шагу не ступит, пока Совет тредюнионов не возьмет назад свои требования.

     - Вот видите ли! Если б не английское кровообращение, заварилась бы хорошая каша, как сказал бы "Старый Форсайт".

     - Майкл держит сторону горняков.

     - Я тоже, моя милая. Горняки милейший народ, но, к сожалению, над ними проклятием тяготеют их вожди. То же можно сказать и о шахтовладельцах. Уж эти мне вожди! Чего они только не натворят, пока не сорвутся. С этим углем не оберешься забот: и грязь от него, и копоть, и до пожара недолго. Веселого мало. Ну, до свидания! Поцелуйте Кита да передайте Майклу - пусть глядит в оба.

     Именно это Майкл и старался делать. Когда вспыхнула "Великая война", он, хотя по возрасту и мог уже пойти в армию, все же был слишком молод, чтобы уяснить себе, какой фатализм овладевает людьми с приближением критического момента. Теперь, перед "Великой стачкой", он осознал это совершенно ясно, так же как и то огромное значение, которое человек придает "спасению лица". Он подметил, что обе стороны выразили готовность всячески пойти друг другу навстречу, но, разумеется, без взаимных уступок; что лозунги: "Удлинить рабочий день, снизить заработную плату" и "Ни минутой дольше, ни на шиллинг меньше" любезно раскланивались и по мере приближения все больше отдалялись друг от друга. И теперь, едва скрывая нетерпение, свойственное его непоседливому характеру, Майкл следил, как осторожно нащупывали почву типичные трезвые британцы, которые одни только и могли уладить надвигающийся конфликт. Когда в тот памятный понедельник вдруг выяснилось, что спасать лицо приходится, не только господам с лозунгами, но и самим типичным британцам, он понял, что все кончено; и, возвратившись в полночь из палаты общин, он взглянул на спящую жену. Разбудить Флер и сказать ей, что правительство "доигрались", или не стоит? К чему тревожить ее сон? И так скоро узнает. Да она и не примет этого всерьез. Он прошел в ванную" постоял у окна, глядя вниз на темную площадь. Генеральная стачка чуть не экспромтом. Неплохое испытание для британского характера. Британский характер? Майкл уже давно подозревал, что внешние проявления его обманчивы; что члены парламента, театральные завсегдатаи, вертлявые дамочки в платьицах, туго обтягивающих вертлявые фигурки, апоплексические генералы, восседающие в креслах, капризные, избалованные поэты, пасторы-проповедники, плакаты и превыше всего печать - не такие уж типичные выразители настроения нации. Если не будут выходить газеты, представится, наконец, возможность увидеть и почувствовать британский характер; в течение всей войны газеты мешали этому, по крайней мере в Англии. В окопах, конечно, было не то: там сентименты и ненависть, реклама и лунный свет были "табу"; и с мрачным юмором британец "держался" - великолепный и без прикрас, в грязи и крови, вони и грохоте и нескончаемом кошмаре бессмысленной бойни. "Теперь, - думалось ему, - вызывающий юмор британца, которому тем веселее, чем печальней окружающая картина, снова найдет себе богатую пищу". И, отвернувшись от окна, он разделся и пошел опять в спальню.

     Флер не спала.

     - Ну что, Майкл?

     - Стачка объявлена.

     - Какая тоска!

     - Да, придется нам потрудиться.

     - К чему же тогда было назначать комиссию и давать такую субсидию, если все равно не смогли этого избежать?

     - Да ясно же, девочка, совершенно ни к чему.

     - Почему они не могут прийти к соглашению?

     - Потому что им нужно спасти лицо. Нет в мире побуждения сильнее.

     - То есть как?

     - Ну как же - из-за этого началась война; из-за этого теперь начинается стачка. Без этого уж наверно вся жизнь на земле прекратилась бы.

     - Не говори глупостей.

     Майкл поцеловал ее.

     - Придется тебе чем-нибудь заняться, - сказала она сонно. - В палате не о чем будет говорить, пока это не кончится.

     - Да, будем сидеть и глядеть друг на друга и время от времени изрекать слово "формула".

     - Хорошо бы нам Муссолини.

     - Ну нет, За таких потом расплачиваются. Вспомни Диаса и Мексику; или Наполеона и Францию; и даже Кромвеля и Англию.

     - А Карл Второй, по-моему, был славный, - пролепетала Флер в подушку.

     Майкл не сразу уснул, растревоженный поцелуем, поспал немного, опять проснулся. Спасать лицо! Никто и шагу не ступит ради этого. Почти час он лежал, силясь найти путь всеобщего спасения, потом заснул. Он проснулся в семь часов с таким ощущением, точно потерял массу времени. Под маской тревоги за родину и шумных поисков "формулы" действовало столько личных чувств, мотивов и предрассудков! Как и перед войной, было налицо страстное желание унизить и опозорить противника; каждому хотелось спасти свое лицо за счет чужого.

     Сейчас же после завтрака он вышел из дому.

     По Вестминстерскому мосту двигался поток машин и пешеходов: ни автобусов, ни трамваев не было, но катили грузовики, пустые и полные. Уже появились полисменыдобровольцы, и у всех был такой вид, точно они едут на пикник, все прятали свои чувства за каким-то вызывающим весельем. Майкл направился к Хайд-парку. За одну ночь успела возникнуть эта поразительная упорядоченная сутолока грузовиков, бидонов, палаток. Среди полной летаргии ума и воображения, которая и привела к национальному бедствию, какое яркое проявление административной энергии! "Говорят, мы плохие организаторы, - подумал Майкл. - Как бы не так! Только вот задним умом крепки".

     Он пошел дальше, к одному из больших вокзалов, На площади были выставлены пикеты, но поезда уже ходили обслуживаемые добровольцами. Он потолкался на вокзале, поговорил с ними. "Черт возьми, ведь их нужно будет кормить, - пришло ему в голову, - Столовую что ли устроить?" И он на всех парах пустился к дому. Флер еще не ушла.

     - Хочешь помочь мне организовать на вокзале столовую для добровольцев? - Он прочел на ее лице вопрос: "А это выигрышный номер?" - и заторопился:

     - Работать придется во-всю, и всех, кого можно, привлечь на помощь. Думаю, для начала можно бы мобилизовать Нору Кэрфью и ее "банду" из Бетнел-Грин. Но главное - твоя сметка и умение обращаться с мужчинами.

     Флер улыбнулась.

     - Хорошо, - сказала она.

     Они сели в автомобиль - подарок Сомса к возвращению из кругосветного путешествия - и пустились в путь; заезжали по дороге за всякими людьми, снова завозили их куда-то. В Бетнел-Грин они завербовали Нору Кэрфью и ее "банду"; и когда Флер впервые встретилась с тоя, в ком она когда-то готова была заподозрить чуть не соперницу, Майкл заметил, как через пять минут она пришла к заключению, что Нора Кэрфью слишком "хорошая", а потому не опасна. Он оставил их на Саут-сквер за обсуждением кулинарных вопросов, а сам отправился подавлять неизбежное противодействие бюрократов-чиновников. Это было то же, что перерезать проволочные заграждения в темную ночь перед атакой. Он перерезал их немало и поехал в палату. Она гудела несформулированными "формулами" и являла собой самое невеселое место из всех, где он в тот день побывал. Все толковали о том, что "конституция в опасности", Унылое лицо правительства совсем вытянулось, и говорили, что ничего нельзя предпринять, пока оно не будет спасено, Фразы "свобода печати" и "перед дулом револьвера" повторялись назойливо до тошноты, В кулуарах он налетел на мистера Блайта, погруженного в мрачное раздумье по поводу временной кончины его нежно любимого еженедельника, и потащил его к себе перекусить. Флер оказалась дома, она тоже зашла поесть. По мнению мистера Блайта, чтобы выйти из положения нужно было составить группу правильно мыслящих людей.

     - Совершенно верно, Блайт, но кто мыслит правильно "на сегодняшний день"?

     - Все упирается в фоггартизм, - сказал мистер Блайт.

     - Ах, - сказала Флер, - когда только вы оба о нем забудете! Никому это не интересно. Все равно что навязывать нашим современникам образ жизни Франциска Ассизского!

     - ...Дорогая миссис Монт, поверьте, что если бы Франциск Ассизский так относился к своему учению, никто теперь и не знал бы о его существовании.

     - Ну, а что, собственно, после него осталось? Все эти проповедники духовного усовершенствования сохранили только музейную ценность. Возьмите Толстого или даже Христа.

     - А Флер, пожалуй, права, Блайт.

     - Богохульство, - сказал мистер Блайт.

     - Я не уверен. Блайт, Я последнее время все смотрю на мостовые и пришел к заключению, что они-то и препятствуют успеху фоггартизма. Понаблюдайте за уличными ребятами, и вы поймете всю привлекательность мостовой. Пока у ребенка есть мостовая, он с нее никуда не уйдет. И не забудьте, мостовая - это великое культурное влияние. У нас больше мостовых, и на них воспитывается больше детей, чем в любой другой стране, и мы самая культурная нация в мире; Стачка докажет это. Будет так мало кровопролития и так много добродушия, как нигде в мире еще не было и не может быть, А все мостовые.

     - Ренегат! - сказал мистер Блайт.

     - Знаете, - сказал Майкл, - ведь фоггартизм, как и всякая религия, это горькая истина, выраженная с предельной четкостью. Мы были слишком прямолинейны, Блайт. Кого мы обратили в свою веру?

     - Никого, - сказал мистер Блайт. - Но если мы не можем убрать детей с мостовой - значит фоггартизму конец.

     Майкла передернуло, а Флер поспешно сказала:

     - Не может быть конца тому, у чего не было начала. Майкл, поедем со мной посмотреть кухню - она в отчаянном состоянии Как поступают с черными тараканами, когда их много?

     - Зовут морильщика - это такой волшебник, он играет на дудочке, а они дохнут.

     В дверях помещения, отведенного под столовую, они встретили Рут Лафонтэн из "банды" Норы Кэрфью и вместе спустились с темную, с застоявшимися запахами кухню. Майкл чиркнул спичкой и нашел выключатель. О черт! Застигнутый ярким светом, черно-коричневый копошащийся рой покрывал пол, стены, столы. Охваченный отвращением, Майкл все же успел заметить три лица: гадливую гримаску Флер, раскрытый рот мистера Блайта, нервную улыбку черненькой Рут Ла фонтан. Флер вцепилась ему в рукав.

     - Какая гадость!

     Потревоженные тараканы скрылись в щелях и затихли; там и сям какой-нибудь таракан, большой, отставший от других, казалось, наблюдал за ними.

     - Подумать только! - воскликнула Флер. - Все эти годы тут готовили пищу! Брр!

     - А в общем, - сказала Рут Лафонтэн, дрожа и заикаясь, - к-клопы еще х-хуже.

     Мистер Блайт усиленно сосал сигару. Флер прошептала:

     - Что же делать, Майкл?

     Она побледнела, вздрагивала, дышала часто и неровно; и Майкл уже думал: "Не годится, надо избавить ее от этого! ", а она вдруг схватила швабру и ринулась к стене, где сидел большущий таракан. Через минуту работа кипела, они орудовали щетками и тряпками, распахивали настежь окна и двери.
II. У ТЕЛЕФОНА


     Уинифрид Дарти не подали "Морнинг Пост". Ей шел шестьдесят восьмой год, и она не слишком внимательно следила за ходом событий, которые привели к генеральной стачке: в газетах столько пишут, никогда не знаешь, чему верить; а теперь еще эти чиновники из тред-юнионов всюду суют свой нос - просто никакого терпения с ними нет. И в конце концов правительство всегда что-нибудь предпринимает. Тем не менее, следуя советам своего брата Сомса, она набила погреб углем, а шкафы - сухими продуктами, и часов в десять утра, на второй день забастовки, спокойно сидела у телефона.

     - Это ты, Имоджин? Вы с Джеком заедете за мной вечером?

     - Нет, мама, Джек ведь записался в добровольцы. Ему с пяти часов дежурить. Да и театры, говорят, будут закрыты... Пойдем в другой раз. "Такую милашку" еще не скоро снимут.

     - Ну хорошо, милая. Но какая канитель - эта стачка! Как мальчики?

     - Совсем молодцом. Оба хотят быть полисменами. Я им сделала нашивки, Как ты думаешь, в детском отделе у Хэрриджа есть игрушечные дубинки?

     - Будут, конечно, если так пойдет дальше. Я сегодня туда собираюсь, подам им эту мысль. Вот будет забавно, правда? Тебе хватает угля?

     - О да! Джек говорит, не нужно делать запасов. Он так патриотично настроен.

     - Ну, до свидания, милая. Поцелуй от меня мальчиков.

     Она только что начала обдумывать, с кем бы еще поговорить, как телефон зазвонил.

     - Здесь живет мистер Вал Дарти?

     - Нет. А кто говорит?

     - Моя фамилия Стэйнфорд. Я его старый приятель по университету. Не будете ли настолько любезны дать мне его адрес?

     Стэйжрорд? Никаких ассоциаций.

     - Говорит его мать. Моего сына нет в городе, но, вероятно, он скоро приедет. Передать ему что-нибудь?

     - Да нет, благодарю вас. Мне нужно с ним повидаться. Я еще позвоню или попробую зайти, Благодарю вас.

     Уинифрид положила трубку.

     Стэйнфорд! Голос аристократический. Надо надеяться, что дело идет не о деньгах. Странно, как часто аристократизм связан с деньгами! Или, вернее, с отсутствием их. В прежние дни, еще на Парк-Лейн, она видела столько прелестных молодых людей, которые потом либо обанкротились, либо развелись. Эмили - ее мать - никогда не могла устоять перед аристократизмом. Так вошел в их дом Монти, у него были такие изумительные жилеты и всегда гардения в петлице, и он столько мог рассказать о светских скандалах, - как же было не поддаться его обаянию? Ну да что там, теперь она об этом не жалеет. Без Монти не было бы у нее Вэла, и сыновей Имоджин, и Бенедикта (без пяти минут полковник!), хоть его она теперь никогда не видит, с тех пор как он поселился на Гернси [2] и разводит огурцы, подальше от подоходного налога, Пусть говорят что угодно, но неверно, что наше время более передовое, чем девяностые годы и начало века, когда подоходный налог не превышал шиллинга, да и это считалось много! А теперь люди только и знают, что бегают и разговаривают, чтобы никто не заметил, что они не такие светские и передовые, как раньше.

     Опять зазвонил телефон. "Не отходите, вызывает Уонсдон".

     - Алло! Это ты, мама?

     - Ах, Вэл, вот приятно! Правда, нелепая забастовка?

     - А, идиоты! Слушай, мы едем в Лондон.

     - Да что ты, милый! А зачем? По-моему, вам будет гораздо спокойнее в деревне.

     - Холли говорит, надо что-то делать. Знаешь, кто объявился вчера вечером? Ее братишка, Джон Форсайт. Жену и мать оставил в Париже; говорит, что пропустил войну, а это уж никак не может пропустить, Всю зиму путешествовал - Египет, Италия и все такое; по-видимому, с Америкой покончено. Говорит, что хочет на какую-нибудь грязную работу - будет кочегаром на паровозе. Сегодня к вечеру приедем в "Бристоль".

     - О, но почему же не ко мне, милый, у меня всего много.

     - Да видишь ли, тут Джон - думаю, что...

     - Но он, кажется, симпатичный молодой человек?

     - Дядя Сомс не у тебя сейчас?

     - Нет, милый, он в Мейплдерхеме. Да, кстати, Вэл, тебе только что звонили, какой-то мистер Стэйнфорд.

     - Стэйнфорд? Как, Обри Стэйнфорд? Я его с университета не видел.

     - Сказал, что еще позвонит или зайдет, попробует застать тебя.

     - А я с удовольствием повидаю Стэйнфорда, Так что же, мама, если ты можешь приютить нас... Только тогда уж и Джона. Они с Холли в большой дружбе после шести лет разлуки; я думаю, его почти никогда не будет дома.

     - Хорошо, милый, пожалуйста. Как Холли?

     - Отлично.

     - А лошади?

     - Ничего. У меня есть шикарный двухлеток, только мало объезженный; не хочу его пускать до голидвудских скачек, тогда уж он должен взять.

     - Вот чудесно-то будет! Ну, так я вас жду, мой мальчик, Но ты не будешь рисковать, с твоей-то ногой?

     - Нет, может быть, возьмусь править автобусом. Да это не надолго. Правительство во всеоружии. Дело, конечно, серьезное. Но теперь-то они попались!

     - Как я рада! Хорошо будет, когда это кончится. Весь сезон испорчен. И дяде Сомсу новая забота.

     Неясный звук, потом опять голое Вэла:

     - Это Холли - говорит, что она тоже хочет что-нибудь делать. Ты, может, спросишь Монта? Он знает столько народу. Ну, до свидания, скоро увидимся!

     Не успела Уинифрид положить трубку и встать с высокого стула красного дерева, как снова раздался звонок.

     - Миссис Дарти? Уинифрид, ты? Это Сомс. Что я тебе говорил?

     - Да, очень неприятно, милый. Но Вэл говорит, что это скоро кончится.

     - А он откуда знает?

     - Он всегда все знает.

     - Все? Гм! Я еду к Флер.

     - Но зачем. Сомс? Я бы думала...

     - Я должен быть на месте, на случай осложнений.

     Да и автомобилю нечего стоять здесь без дела, пусть лучше послужит. И Ригзу не мешает поработать Добровольцем. Еще неизвестно, во что это выльется.

     - О, ты думаешь...

     - Думаю? Это не шутка. Вот что получается, когда начинают швыряться субсидиями.

     - Но прошлым летом ты говорил мне...

     - Ничего не могут предусмотреть. Ума, как у кошки! Аннет хочет поехать к матери во Францию. Я ее не удерживаю. Нечего ей здесь делать в такое время. Сегодня отвезу ее в Дувр на автомобиле, а завтра приеду в город.

     - Как думаешь. Сомс, стоит продавать что-нибудь?

     - Ни в коем случае.

     - У всех появилось столько дела. Вэл хочет править автобусом. Ах да. Сомс, знаешь, приехал Джон Форсайт. Мать и жену оставил в Париже, а сам будет кочегаром.

     Глухое ворчанье, потом:

     - Зачем это ему нужно? Лучше бы не ездил в Англию.

     - Д-да. Я думаю. Флер...

     - Ты смотри, еще ей чего-нибудь не наговори.

     - Да нет же. Сомс. Так я тебя увижу? До свидания.

     Милый Сомс так всегда дрожит за Флер! Этот Джон Форсайт и она... да, конечно, но ведь когда это было! Детская любовь! И Уинифрид, улыбаясь, сидела неподвижно А выходит, что стачка эта очень интересна, если только они не начнут бить стекла, С молоком, конечно, перебоев не будет, об этом правительство всегда заботится; а газеты - ну да ведь это роскошь! Хорошо, что приедет Вэл с Холли, Стачка - есть о чем поговорить. С самой войны не было ничего такого захватывающего. И, повинуясь смутной потребности тоже что-нибудь сделать. Уинифрид опять взялась за трубку.

     - Дайте Вестминстер 0000... Это миссис Майкл Монт? Флер? Говорит тетя Уинифрид, Как поживаешь, милая?

     Голос, раздавшийся в ответ, выговаривал слова быстро и четко, и это очень забавляло Уннифрид, которая сама в молодости особенно старалась растягивать слова, что помогало ей справляться и с ускоряющимся темпом жизни и с чувствами, Все молодые светские женщины говорили теперь, как Флер, словно считали прежний способ пользоваться английским языком слишком медлительным и скучным и пощипывали его, чтобы оживить.

     - Очень хорошо, спасибо. Вы хотели меня о чем-нибудь попросить, тетя Уинифрид?

     - Да, милая, Ко мне сегодня приедет Вэл с Холли, в связи с этой забастовкой, И Холли... я-то считаю, что это совершенно лишнее, - но она хочет что-нибудь делать. Она думала, может быть, Майкл знает...

     - О, работы, конечно, масса! Мы наладили столовую для железнодорожников; может, она захочет принять участие?

     - Ах, милая, вот было бы славно!

     - Ну, не слишком, тетя Уинифрид, это дело нелегкое.

     - Но ведь это не надолго. Парламент обязательно чтонибудь предпримет. Как тебе должно быть удобно - ты все новости узнаешь из первых рук. Так Холли можно направить к тебе?

     - Ну разумеется! Она нам очень пригодится. Ей по возрасту, я думаю, больше подойдет делать закупки, чем бегать и подавать. Мы с ней прекрасно поладим. Главное - подобрать людей, которые могут сработаться и не будут зря суетиться. Вы что-нибудь знаете о папе?

     - Да, он завтра приедет к тебе.

     - Ой, зачем?

     - Говорит, что должен быть на месте на случай...

     - Как глупо. Ну, ничего. Будет вторая машина.

     - И еще третья - у Холли. Вэл хочет править автобусом и, знаешь, молодой... ну вот и все, милая. Поцелуй Кита. Смизер говорит, в парке молока можно купить сколько угодно. Она сегодня утром была на Парк-Лейн, посмотрела, что делается. А правда ведь все это увлекательно?

     - В палате говорят, что подоходный налог повысят еще на шиллинг.

     - Да что ты!

     В эту минуту какой-то голос сказал: "Вам ответили?" И Уинифрид, положив трубку, опять осталась сидеть неподвижно. Парк-Лейн! Там из окон старого дома - дома ее молодости - все было бы прекрасно видно, прямо штабквартира! Но как это огорчило бы милого старого папу! Джемс! Она так ясно помнила его в, накинутом на плечи пледе, прилипшего носом к стеклу окна в надежде, что его старые серые глаза помогут ему в борьбе с несчастной привычкой окружающих ничего ему не рассказывать. У нее еще сохранилось его вино. А Уормсон, их старый дворецкий, и теперь еще содержит на Темзе у Маулсбриджа гостиницу "Зобастый голубь". К рождеству он неизменно присылал ей головку сыра с напоминанием о точном количестве старого парклейнского портвейна, которое в него следует влить. Его последнее письмо кончалось так:

     "Я часто вспоминаю хозяина и как он любил, бывало, сам спускаться в погреб. Что касается вин, мэм, то, боюсь, времена уже не те, что были. Передайте почтение мистеру Сомсу и всем. Эх, и много воды утекло с тех пор, как я поступил к Вам на Парк-Лейн.

     Ваш покорный слуга Джордж Уормсон.

     Р.S. Я выиграл несколько фунтов на том жеребенке, что вырастил мистер Вал. Вы, будьте добры, передайте ему - они мне очень пригодились". Вот они, старые слуги! А теперь у нее Смизер от Тимоти, а кухарка умерла так загадочно, или, по выражению Смизер, "от меланхолии, мэм, не иначе: уж очень мы скучали по мистеру Тимоти". Смизер в роли балласта - так, кажется, это называется на пароходах? Правда, она еще очень подвижная, если принять во внимание, что ей уже стукнуло шестьдесят, и корсет у нее скрипит просто невыносимо. В конце концов бедной старушке такая радость - опять быть в семье, думала Уинифрид, которая хоть и была на восемь лет ее старше, но, как истая представительница рода Форсайтов, смотрела на возраст других людей с пьедестала вечной молодости. А приятно, что есть в доме человек, который помнит Монти, каким он был в свои лучшие дни, Монтегью Дарти, умершего так давно, что теперь его окружает сияние, желтое, как его лицо после бессонной ночи. Бедный, милый Монти! Неужто сорок семь лет, как она вышла за него замуж и переехала на Гринстрит? Как хорошо служат эти стулья красного дерева с зеленой, затканной цветами обивкой. Вот делали мебель, когда и в помине еще не было семичасового рабочего дня и прочей ерунды! В то время люди думали о работе, а не о кино! И Уинифрид, которая никогда в жизни не думала о работе, потому что никогда не работала, вздохнула. Все очень хорошо, и если только удастся поскорее покончить с этой канителью, от предстоящего сезона можно ждать много интересного, У нее уже есть билеты почти на все спектакли. Рука ее соскользнула на сиденье стула. Да, за сорок семь лет жизни на Грин-стрит эти стулья перебивали только два раза, и сейчас у них еще вполне приличный вид. Правда, теперь на них никто никогда не садится, потому что у них прямые спинки и нет ручек; а в наше время все сидят развалившись и так неспокойно, что никакой стул не выдержит. Она встала, чтобы убедиться, насколько прилично то, на чем она сидела, и наклонила стул вперед. Последний раз их обивали в год смерти Монти, 1913-й, перед самой войной. Право же, этот серо-зеленый шелк оказался на редкость прочным!
III. ВОЗВРАЩЕНИЕ


     Ощущения Джона Форсайта, когда он после пяти с половиной лет отсутствия высадился в Ньюхэвене, куда прибыл с последним пароходом, были совсем особого порядка. Всю дорогу до Уонсдона, по холмам Сэссекса, он проехал на автомобиле в каком-то восторженном сне. Англия! Какие чудесные меловые холмы, какая чудесная зелень! Как будто и не уезжал отсюда. Деревни, неожиданно возникающие на поворотах, старые мосты, овцы, буковые рощи! И кукушка - в первый раз за шесть лет. В молодом человеке проснулся поэт, который последнее время что-то не подавал признаков жизни. Какая прелесть - родина! Энн влюбится в этот пейзаж! Во всем такая полная законченность. Когда прекратится генеральная стачка, она сможет приехать, и он ей все покажет. А пока пусть поживет в Париже с его матерью - и ей лучше, и он свободен взять любую работу, какая подвернется. Это место он помнит, и Чанктонбери-Ринг - там, на холме, - и свой путь пешком из Уординга. Очень хорошо помнит. Флер! Его зять, Фрэясис Уилмот, когда вернулся из Англии, много рассказывал о Флер; она стала очень современна, и очаровательна, и у нее сын. Как глубоко можно любить - и как бесследно это проходит! Если вспомнить, что он пережил в этих краях, даже странно, хоть, и приятно, что ему всего-навсего хочется увидеть Холли и Вэла.

    

... ... ...
Продолжение "Лебединая песня" Вы можете прочитать здесь

Читать целиком
Все темы
Добавьте мнение в форум 
 
 
Прочитаные 
 Лебединая песня
показать все


Анекдот 
Современные Робин Гуды берут в банках кредиты и оформляют их на бомжей.
показать все
    Профессиональная разработка и поддержка сайтов Rambler's Top100