Вход    
Логин 
Пароль 
Регистрация  
 
Блоги   
Демотиваторы 
Картинки, приколы 
Книги   
Проза и поэзия 
Старинные 
Приключения 
Фантастика 
История 
Детективы 
Культура 
Научные 
Анекдоты   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Персонажи
Новые русские
Студенты
Компьютерные
Вовочка, про школу
Семейные
Армия, милиция, ГАИ
Остальные
Истории   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Авто
Армия
Врачи и больные
Дети
Женщины
Животные
Национальности
Отношения
Притчи
Работа
Разное
Семья
Студенты
Стихи   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Иронические
Непристойные
Афоризмы   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рефераты   
Безопасность жизнедеятельности 
Биографии 
Биология и химия 
География 
Иностранный язык 
Информатика и программирование 
История 
История техники 
Краткое содержание произведений 
Культура и искусство 
Литература  
Математика 
Медицина и здоровье 
Менеджмент и маркетинг 
Москвоведение 
Музыка 
Наука и техника 
Новейшая история 
Промышленность 
Психология и педагогика 
Реклама 
Религия и мифология 
Сексология 
СМИ 
Физкультура и спорт 
Философия 
Экология 
Экономика 
Юриспруденция 
Языкознание 
Другое 
Новости   
Новости культуры 
 
Рассылка   
e-mail 
Рассылка 'Лучшие анекдоты и афоризмы от IPages'
Главная Поиск Форум

Шленский, Александр - Шленский - Подозрительная труба, Логика и Пунтиллятор Шмульдерсона

Проза и поэзия >> Проза 90-х годов >> Шленский, Александр
Хороший Средний Плохой    Скачать в архиве Скачать 
Читать целиком
Александр Шленский. Подозрительная труба, Логика и Пунтиллятор Шмульдерсона

---------------------------------------------------------------

© Copyright Александр Шленский

Email: shlenski@yahoo.com

Date: 5 Aug 1999

---------------------------------------------------------------



     С какой бы стороны ни подойти к огромному наследию ленинизма, убеждаешься в том, что благодаря своему колоссальному размаху оно имеет существеннейшее значение не только для прогресса, но и для спасения самой цивилизации и рода человеческого.


     Анри БАРБЮС
Часть I. Подозрительная труба


     Почтовый ящик лязгнул и со скрежетом открылся, выплюнув из своей ржавой утробы порцию ежедневной печатной дряни, написанной нечестивыми авторами для нечестивых читателей, без зазрения совести и без малейшего намека на скромность, стыд и иные чувства, хотя бы отдаленно напоминающие человеческие. Я брезгливо взял в руки цветастую рекламную газету "Без базара" со знакомым девизом на первой странице: "Кто ничего не покупает, тот ничего не ест!". Ублюдочное дитя дешевой полиграфии громко воняло типографской краской и копеечной рекламой, и по этой причине напоминало привокзальную проститутку, благоухающую грошовой парфюмерией. Но основной аромат в подъезде создавал, конечно же, мусоропровод - громадная труба, пронизывающая пролеты этажей, исторгающая инфернальный запах из грязных замызганных люков, украшающих каждую лестничную площадку. Мусоропровод был как бы "визитной карточкой" нашего подъезда. Вензелями на этой визитке были, разумеется, непристойные надписи и рисунки на стенах, а рассеянные там и сям плевки в различной степени высыхания вполне могли сойти за узорчатое тиснение бумаги.

     Внезапно труба мусоропровода вздрогнула, завибрировала, затарахтела сильнее, и наконец загремела в полный голос, наполняя подъезд иерихонским грохотом. Без сомнения, кто-то на верхнем этаже с размаху бросил в нее цветной телевизор. То, что телевизор был цветной, а не черно-белый, я сразу определил по звуку. Технические характеристики черно-белого телевизора, в частности его габариты и вес, не позволяют ему взять звуковой барьер в середине полета по трубе. Это вам объяснит любой телевизионный мастер, изучавший в институте автоматику и телемеханику. Стало быть, телевизор выбросили именно цветной, со злобой швырнув его в открытую грязную пасть богомерзкой трубы. И я хорошо знал, почему его выбросили. Его выбросили от бессильного бешенства, по той же самой причине, по которой мне хотелось изорвать в клочья и швырнуть на пол вынутую газету.

     Ну разумеется - из-за рекламы.

     С некоторых пор стало совершенно невозможмо нормально жить, ездить в лифте и в метро, посещать салоны, поправлять прическу, любить женщин, потому что нельзя это делать без содрогания, когда тебе старательно напоминают по много раз в день с телеэкрана, по радио в перерывах между музыкой и новостями, и черт знает из каких еще кричащих, вопящих и моргающих неоном несусветных дыр, о том, что существует перхоть, менструация, молочница, грибок на ногтях и между пальцами ног, вонючий пот подмышками, учащенное мочеиспускание, грызение в желудке, громкая зловонная отрыжка, дурной запах изо рта, запор, понос и вредные кишечные газы, которые рвутся наружу в самый неподходящий момент. А также изжога, головная боль, мозоли на ногах, зуд в заднем проходе и в половых органах, унылая потеря волос на голове и произрастание вульгарной растительности на тех местах, где она не радует взор. Наличие великолепных, замечательных, суперэффективных патентованных средств от этих проблем уже не утешает: вера в человеческое совершенство подорвана так основательно, что аппетит к жизни, чистота и свежесть восприятия испорчены безнадежно и навсегда. От огорчения и горькой обиды за растоптанные эстетические чувства и безжалостно изгаженные представления о мире, хочется немедленно заказать рекламу суперэффективной веревки, гарантирующей надежное, быстрое и безболезненное повешение, которое избавляет раз и навсегда от тотального разочарования в жизни.

     Напоследок мерзкая труба брызнула через этажи царапающим уши звуком стеклянного взрыва - видимо лопнул кинескоп - и затихла, как вулкан после извержения.


     -- Чтоб тебя в один прекрасный день разорвало, блядское отродье! - пожелал я трубе, и брезгливо отставив подальше от себя руку с ублюдочной газетой, поднялся в свою холостяцкую квартиру. Вообще-то, мне кажется, в последнее время я стал слишком желчен и чересчур раздражителен.

     С тех пор как прекратил свое существование экспериментальный театр "Нейротравма", и мне пришлось пойти работать в магазин-салон менеджером по торговому залу, моя жизнь стала гораздо более сытой и солидной, но значительно менее интересной и духовно насыщенной. У меня внезапно исчезло противоядие к мерзостям современной жизни, которое каким-то образом защищало мой внутренний мир от их разрушительного влияния, пока я работал в театре. Там, вблизи театральной сцены, в моей режиссерской келье у меня было свое лицо, свои жизненные задачи, были творческие планы, была вера, стремления и надежды. Случались, конечно, и проколы, были досадные неудачи, но были и замечательные находки. В последнем спектакле Дмитрия Набутова "Жизнь и смерть Славы КПСС", в самом начале первого акта в авторском тексте стояла ремарка: "Призрак коммунизма бродит по Европе, наводя уныние и тоску". Нам вдвоем с Валерой Дементьевым, моим помощником и лучшим другом, долгое время не удавалось найти подходящего режиссерского решения и актерского воплощения для Призрака. Я позвонил Диме Набутову и спросил, что он думает по этому поводу. Дима был неумолимо лапидарен: "Матюша! Мои идеи и мой текст - а твое воплощение. Ты, Матвеич, режиссер, а не я, и тебе лучше знать, как именно бродит Призрак. Все равно лучше вас с Валерой никто не сделает".

     Сперва мы с Валерой, не сговариваясь, решили, что Призрак должен танцевать. Но Призрак упрямо не желал вытанцовываться. Саша Дубравин, конечно, талантливый актер, и с танцем у него все в порядке, ну просто от Бога. Но почему-то его зловещая пляска по огромной карте Европы, расстеленной по сцене, скорее напоминала о коричневой чуме. В конце концов мы решили, что этот жуткий инфернальный танец больше подходит Берии, который тоже должен был танцевать во втором акте. Саша Дубравин получил роль Берии и так вошел в образ, что от его вида, и особенно от его танца, всем становилось немного не по себе.

     Но что делать с этим проклятым Призраком? Гениальная мысль пришла мне в голову, как всегда, совершенно неожиданно, когда наш рабочий сцены Паша Тренчук явился после выходных с большого бодуна и, ничего не соображая, топтался за кулисами с выражением дикого похмельного страдания на лице, и под конец чуть не свалился в оркестровую яму.

     Я пошептался с актером Андреем Панталыковым, мы изготовили нехитрый реквизит, и в результате пролог стал выглядеть следующим образом: на сцену выходил весь актерский состав, включая статистов. Они были одеты в балахоны с нарисованными на них флагами европейских государств. Андрюшу Панталыкова, игравшего Призрака коммунизма, обрядили в дырявый лоскутный плащ с портретом Маркса и надписью "Karl Marx Superstar" на спине. Он неожиданно для зрителя спускался сверху по канату и стремительно приземлялся на сцену - примерно так, как брякается паук с потолка на обеденный стол. Поднявшись и отряхнувшись, Андрюша-Призрак начинал нелепо перемещаться по всей сцене, натыкаясь на людей и предметы, после этого спрыгивал со сцены в зрительный зал и бродил по нему, спотыкаясь об стулья и искательно заглядывая зрителям в глаза, а затем возвращался вновь на сцену, докучая стоящим там европейским государствам непристойной пантомимой. Они же в ответ посылали его в общеупотребительное место, используя все известные виды неприличной жестикуляции. В заключение Андрюша мастерски падал задом в оркестровую яму, из которой торчала ободранная табличка с надписью "Россия". Там его заботливо ловила российская интеллигенция. Андрюша бодро проходил по ее спинам, забирался на плечи, делал там стойку на руках и безобразно дрыгал голыми волосатыми ногами, возвещая победу идей коммунизма в отдельно взятой стране. В этот момент под громкий звук трубы на сцену выходил Бисмарк в ботфортах с раструбами и в пожарной каске со шпилем, и провозглашал: "Для того, чтобы совершить революцию, необходимо сначала выбрать страну, которую не жалко!" Затем Бисмарк с омерзением плевал в оркестровую яму, из которой торчали дрыгающиеся Андрюшины ноги, и уходил за кулисы, грохоча ботфортами и непристойно ругаясь по-немецки.

     Вообще, пьеса вышла очень забавная, веселил даже сам состав действующих лиц: наряду с Марксом, и Энгельсом, там был также и Анти-Дюринг с лицом, раскрашенным под фотонегатив, были Материализм с Эмпириокритицизмом, которых мы сделали похожими на Кэрроловских Траляля и Труляля, Капитал с огромным надувным брюхом, в цилиндре, фраке и белых перчатках, Плеханов с ослиными ушами тащил на веревке броневик с надписью "Аврора", выструганный и склеенный Пашей из дерева и картона, а на броневике сидел Ленин в мятой грузинской кепке с матросскими ленточками, с якорем и надписью "РСДРП" на околыше.

     Ленин в пьесе говорил очень мало, всего две фразы: "Чаще расстреливайте, чаще расстреливайте, дорогие товарищи!" И разумеется, общеизвестную фразу про кухарку, которая должна уметь управлять государством. Знаменитая Кухарка тоже была в составе действующих лиц. Они вдвоем с Лениным изображали нечто вроде тодоса из фигурного катания, а затем становились в позу мухинской статуи рабочего и колхозницы. Статуя зрителям очень нравилась. Еще больше им нравилось, когда на сцену выходили Зураб Церетели и Сальвадор Дали и начинали обвинять друг друга в плагиате. Один утверждал, что "Ленин и Кухарка" - это его знаменитая скульптура, а второй доказывал, что это его знаменитая картина.

     Артисты исполняли по ходу действа множество ролей, им приходилось часто и быстро переодеваться и на ходу перевоплощаться. Впрочем, проблем с этим не было. В начале первого акта на сцене появлялся Гегель, значительно поднимал вверх указательный палец и говорил: "Диалектика - это вам не хрен собачий, а собачачий!" - и делал стойку на голове, а Маркс выходил на сцену, шатаясь, как пьяный и старательно держался за ноги стоящего на голове Гегеля, чтобы не упасть в болото поповщины и идеализма. Ренегат Каутский периодически перебегал со сцены в зрительный зал и назад, путаясь под ногами у других исполнителей, а Дзержинский выходил на сцену в тяжелых средневековых латах, лязгая и громыхая. На шее у него болталась большая масленка, как у Железного Дровосека, а на масленке было написано "КГБ". Было и еще много приятных мелочей.

     Дима посмотрел первый акт, и Призрак в прологе ему очень понравился. Зато Валера был прологом сильно недоволен, считая его чрезмерной буффонадой, которую зритель не примет. Он по-прежнему настаивал на зловещей пляске по карте Европы. По его мнению Призрак должен был танцевать что-то типа ирландской джиги, расшвыривая по карте Европы талоны на сахар, водку, спички, соль и маргарин. Мы также долго ругались и спорили, как лучше обставить роды Славы КПСС. По пьесе Слава КПСС рождался в результате партийно-группового полового акта, и таким образом он унаследовал от Ленина манеру грассировать, от Сталина - грузинский акцент, от Крупской - глаза навыкате, а от Дзержинского - металлическое позвякивание в штанах при ходьбе. Весь вопрос был в сценической подаче, и мы спорили и ругались до упаду. Впрочем мы с Валерой редко когда не спорили, и очередная рабочая ссора между нами могла вспыхнуть по любому поводу. Но на личные отношения это не влияло, и когда у одного из нас было, на что купить пиво, мы шли пить его вместе в пивной бар под названием "Техасский рейнджер", который находился прямо напротив нашего театра.

     Три года назад директор Пучков сотоварищи приватизировал театр. Тогда театр давал очень неплохие сборы. Когда же сборы упали, а Госкомимущество взвинтило плату за аренду помещения в несколько раз, директорская команда поняла, что дело - труба, и подозрительно быстро объявила театр банкротом, слиняв подальше с остатками денег, а коллектив остался без средств к существованию и стал спасаться поодиночке, кто где мог. Купить убыточный театр никто не пожелал, и помещение было сдано в аренду мебельной фирме, которая устроила там салон-магазин. Оставшись без работы, мы с Валерой обосновались сперва в "Техасском рейнджере". Ближе к вечеру мы заходили со служебного входа, я одевался ковбоем, а Валера - рейнджером. Я садился за специально отведенный нам столик, в стороне от других, и наливал себе виски (спрайт, конечно) из огромной рекламной бутылки высотой в метр двадцать. Но это было еще не все. Когда в баре собиралось побольше народа, я выхватывал бутафорский пистолет и начинал палить в потолок. В это время в бар врывался Валера, набрасывался на меня, мы долго и зрелищно дубасили друг друга, потом катались по полу, шикарно опрокидывали стол, а затем Валера с торжеством надевал на меня старинные наручники и уводил в служебную дверь, где мы переодевались, и отдышавшись, получали свои деньги и шли домой. Плюс бесплатное пиво и порция стейка.

     Я со страхом думал, как бы посетителям бара не надоело наше представление, и однажды предложил поменять реквизит. Я стал изображать крутого, а Валера - милиционера. Первое наше выступление с новым реквизитом вызвало в баре небывалый ажиотаж. Народ поверил в реальность событий и вел себя соответственно. Когда мы вставали с пола, Валера снимал с меня наручники, и мы раскланивались посетителям, сперва никто ничего не понимал. На четвертый день нам пришлось за это сильно поплатиться.

     В тот вечер мы начали представление как обычно, но не успели мы дать друг другу несколько пробных, разминочных оплеух, как вдруг могучая рука отодвинула меня в сторону, и я увидел ужасающих размеров морду. Крутой братела, во всем своем прикиде, с мобилой, весь в коже, с желтой собачьей цепурой, казаках с загнутыми носами и черепом орангутанга, пришел мне на помощь:

     -- Браток, отдыхай, я сам с ментярой разберусь!

     Валера едва успел сгруппироваться, как по его корпусу был нанесен удар кулаком ужасающей силы. Валера - бывший военный, прошел Афганистан, разумеется он не был новичком в драках, не только сценических, но и самых настоящих, но массы противников были слишком не равны. От удара Валера отлетел шагов на десять и упал рядом со стойкой. Крутой подошел к нему, поднял и схватил за горло с такой силой, что у Валеры глаза выкатились из орбит. На ближайшей ко мне стене висели различные рейнджерские атрибуты - конское седло, стремена, наручники, и среди них - старинная медная раздвижная подзорная труба, которая устанавливалась на треножник. Не теряя ни секунды я сорвал со стенки трубу и что было сил треснул ей по бычьему затылку. Тяжелая труба ударилась о мясистую шею с тупым звуком и разлетелась на две половины, одна из которых осталась у меня в руках. Туша качнулась, выпустила Валеру и повернулась ко мне. Братела посмотрел на меня замутившимся от удара, ошеломленно-укоризненным взглядом:

     -- Браток, ты че в натуре, охуел? За что пацана ударил?

     -- Уйди отсюда, урод! Мы же не по-настоящему! Ты что, не врубился? Мы же здесь актеры! Для рекламы!

     На тупом, зверском лице бандита вдруг появилась широкая, ласковая, по-детски добродушная улыбка:

     -- Правда?.. Настоящие актеры?! Для рекламы? Что же ты, братишка, сразу-то не сказал? -- Громила все с той же добродушной улыбкой молниеносно размахнулся:

     -- Ну получи, браток! Для рекламы!..

     Сильнейший удар отшвырнул меня обратно к моему столику. Я снес столик и, крутясь, лег на пол. Я не мог ни подняться, ни дышать. В глазах у меня потемнело, но все же я каким-то образом заметил, что бандит быстро развернулся в сторону Валеры и занес над ним громадный кулак. Валера поднырнул под удар и ответил точным, сильным ударом в пах. Громила согнулся пополам и упал. Валера, ощупав горло, хлебнул воздуха, подбежал ко мне и помог мне подняться:

     -- Матюша, ты в порядке?

     -- Да вроде,- неуверенно ответил я, массируя ребра и убеждаясь, что они не сломаны.

     -- Ну тогда бежим, пока не легли!

     Мы нырнули в служебный выход. Вслед нам донесся озлобленный рык:

     -- За трубу ответишь, сука!

     В тот вечер мы так и не получили свой гонорар, спасаясь бегством. Только через пару недель Валера потихоньку проскользнул в служебный вход, но ему не дали ни копейки, ссылаясь на то, что хозяевам бара пришлось улаживать конфликт и заплатить братве за обиду, нанесенную трубой в область затылка, намного больше, чем все, что мы заработали в этом баре за четыре недели выступлений.

     После этой истории я перебивался с хлеба на квас месяца полтора. Покупая на последние деньги газеты по трудоустройству, я овладевал торгово-коммерческим слэнгом, и трясся от каждого звонка в дверь и по телефону, боясь, что бандиты придут ко мне домой мстить за ушибленный подзорной трубой бычий затылок - отберут квартиру, а самого изобьют и выкинут вниз головой в грязную вонючую трубу мусоропровода, и я буду долго лететь, разбивая себе голову, коленки, локти и бока, а когда долечу наконец до самого низа в крайне искалеченном состоянии, то непременно разобьюсь в мелкие дребезги, как цветной телевизор.

     Иногда жизненные лишения заставляют человека стать неимоверно наглым, чтобы выжить. Именно в этом состоянии я сумел совершенно неожиданно для себя устроиться в шикарный обувной салон менеджером по торговому залу. Я пришел на интервью в солидном костюме, который надевал только на премьеры, и тщательно скрывая голодный блеск в глазах, вдохновенно наврал коммерческому директору про свой торговый опыт такое, что меня сразу взяли на неплохой оклад без испытательного срока. Голод делает с человеком чудеса. Я принял зал не то, чтобы с достоинством, а скорее даже с апломбом. Собрав своих новых подчиненных, я прошелся по вверенным мне владениям и громко орал, что все не так, и что торгуя в таких условиях, фирма обязательно вылетит в трубу. Я явственно представлял себе эту грохочущую трубу, с несущимся по ней со сверхзвуковой скоростью цветным телевизором, и потому мой голос звучал громко, нагло и уверенно. В результате моих воплей в зале перенесли зеркала, развернули секции, изменили освещение, поменяли драпировку и еще много чего другого.

     И зал преобразился - исчезла кричащая нелепая реклама, свет перестал бить в глаза, в расположении товара появилась осмысленность и соразмерность, и во всем облике зала появилась спокойная, величавая, взвешенная солидность. Зал ненавязчиво, уважительно и с достоинством показывал покупателю весь свой ассортимент. Зал перестал быть затрапезной сценой, он обрел характер и стал действующим лицом, пожалуй даже главным действующим лицом в магазине. Через полтора месяца после моих нововведений оборот по залу возрос почти в три раза, причем преимущественно за счет дорогой номенклатуры, в то время как оборот по филиалам не изменился, а кое-где даже уменьшился. Мне прибавили оклад сразу на триста долларов в месяц и поручили курировать три филиала. "Режиссер - всюду режиссер" - злорадно подумал я.

     И все-таки боль по театру не проходила. Устроиться в другой театр мне было абсолютно без мазы. Меня слишком хорошо знали, мои постановки были чересчур скандальны, да и вообще театральная профессия переживала трудные времена. И я решил устроить себе театр прямо в торговом зале. С разрешения администрации я начал обучать продавцов и младших менеджеров, как следует двигаться, как надо улыбаться, что следует и чего не следует говорить клиенту, и что надо сделать, чтобы клиент всегда был доволен. Я не могу точно сказать откуда это было известно мне самому. Я просто воображал себе ситуацию, пользуясь системой Станиславского, и нужные вещи приходили в мою голову незамедлительно.

     Однажды в магазин с помпой прикатила на шестисотом Мерседесе потрясающая красотка в изумительном платье, в бриллиантовом колье на изящной длинной шее, и с таким бюстом, что кровь бросалась в голову. Ее сопровождал шикарный смуглый господин с множеством перстней на пальцах, в великолепном костюме, и угрюмый детина с кобурой под мышкой. Примерка продолжалась больше двух часов, и Виктор Анатольевич, наш коммерческий директор, который сам вышел к важным покупателям, никак не мог склонить их к покупке. Красавица брезгливо примеряла очередные тысячедолларовые туфли и надувала коралловые губки, складывая их пухлой очаровательной трубочкой и выражая этим свое недовольство фасоном и ценой. Я вышел в зал и сделал вид, как будто просто иду мимо по своим делам. Проходя мимо красотки, я мило улыбнулся и сказал:

     -- Я прошу прощения, мадам, но вы выбрали самые дорогие туфли в нашем магазине. Они далеко не всем по карману, да вобщем и не нужны. Я вам посоветую взять вот эти: точно такой же фасон и качество - их почти не отличить, а цена почти в три раза меньше.

     Я снова улыбнулся, откланялся кивком головы и сделал вид, что направляюсь к двери напротив.

     -- Молодой человек, вы меня за кого держите?! - разгневанно сказала красавица, чуть не задохнувшись от возмущения.

     Ее великолепный бюст поднялся, глаза метнули молнии, а на нежной шее заиграли жилки. Боже! Как я люблю вот такую женскую красоту, даже просто посмотреть! Зачем идти в Лувр и разглядывать там неподвижное безрукое тело? Разве можно променять это гневное содрогание жилок, эти молнии в глазах, этот живой, пышный, дышаший бюст, этот отточенный нерв, эту энергию красивого, полнокровного животного, бьющую через край, на любые, самые совершенные пропорции, застывшие в мертвом мраморе? Если бы этот зал, этот товар был моим, я упал бы на колени и умолял красавицу взять все, что ей нравится, за право прикоснуться к этой очаровательной ножке моим почтительным поцелуем! А я стою рядом с ней, и моя задача - вовсе не восхищаться ее красотой, а пробудить в ней азарт покупательницы. Боже, какая пошлость!

     -- Жорж! - повернулась она к своему импозантному спутнику -- Я беру именно эти! Две пары! Быстро плати, увалень!

     -- Конечно-конечно, дорогая! - ответил Жорж и повернулся в мою сторону. -- Сколько? Штука за пару? Говно вопрос!

     Шикарный Жорж, сверкнув многочисленными перстнями, взглянул на меня с уничтожающим презрением и пошел к кассе, вынимая на ходу кредитную карту. Виктор Анатольевич перевел дух и побежал к кассовому аппарату, делая прелестной кассирше Светочке страшные глаза, сам встал за кассовый аппарат, принял кредитку, проверил и упаковал коробки с обувью и выдал чек, улыбаясь и раскланиваясь, как японец на приеме у императора.

     -- Ну Матвеич, ну ты даешь, сукин ты сын! Настоящий режиссер! -- прохрипел он, уважительно глядя на меня и отирая с лица пот, когда Мерс с покупателями отчалил, увозя в багажнике две тысячедолларовые коробки.

     Я вопросительно воззрился на директора

     -- Ты что, Матвеич, серьезно думаешь, что я не в курсах, кем ты раньше работал? - сказал директор, пряча в карман батистовый платочек с нарисованными на нем бабочками и стрекозками. -- Я ведь и сам - бывший театральный критик, чтоб ты понимал! По театру, небось тоскуешь? Да, в театре совсем другая жизнь... Но и здесь тоже кое-что увидишь! Вот ты глянь, например, что только деньги не делают, растакую их мать! Ведь у этого Жоржа, не считая его телки, даже Мерс шестисотый - как мечта знойного мужчины! На одну только выхлопную трубу глянь - какая она блестящая, кругленькая, с губками по краешку - посмотришь и сразу думаешь о минете. А телка у него какая - вообще отпад! Ты видел, как она губы трубочкой делает? Отпадные губищи! Когда она их вот так в трубочку собирает, только и думаешь, как бы в эту трубочку засадить... Сердце кровью обливается! А я ей, ебена мать, туфли упаковываю и даже за сиську взять не могу!

     -- Не, Анатольич! - рассудительно ответил я. - Не горячи себя понапрасну. Как говорил мой одноклассник Женька Вставилов, таких супердевочек ебут только отличники. Отличники, Анатольич, они живут как небожители, а все остальные - так себе, коптят кое-как небо через трубу. Хули это за жизнь!

     Я представил себе закопченую трубу, через которую зря улетает в небо моя жизнь, и мне стало грустно. Начальник махнул рукой и пошел горевать к себе в кабинет. От грусти мне захотелось заплакать или хотя бы поссать от души.

     Я пошел в туалет, вынул свою собственную небольшую трубу и вонзил острую, злую струйку в решетчатое дно писсуара. Да, работа - это всегда напряжение, хоть в театре, хоть в магазине... Поссать вовремя забываешь. Хрен знает что за жизнь пошла... Выхлопная труба, минет, губы трубочкой... И почему это с трубой всегда ассоциируется либо, с позволения сказать, хуй, либо что-то еще более грустное? Из всех подозрительных вещей самая подозрительная вещь - это труба.

     Постепенно я начал понимать, что здесь, в торговом зале, я так и остался режиссером, только частично сменив амплуа. Теперь моим актером стал продавец, товар стал расходной частью реквизита, а процесс купли-продажи - спектаклем. Авторская и режиссерская сверхзадача сократилась до задачи втюхать товар покупателю так, чтобы он пришел в наш театр снова и привел друзей, потому что покупатель был моим зрителем, который платил или не платил деньги, в зависимости от того, нравился или не нравился ему мой спектакль.


     Денежные проблемы перестали меня мучить, а вот боль по утраченному театру не проходила: наоборот, она только усилилась. И надо сказать, что это не была боль по безоблачному счастью. Его не было в моей прежней режиссерской жизни. Скорее это была ноюще-саднящая боль по той прежней, пронзительно-сладкой боли, которую приносило мне мое ежедневное копание в собственной душе и в чужих душах, в надежде найти в их неведомых глубинах объяснение причин человеческих поступков, метаморфоз наслаждения, боли и страсти. И конечно же, объяснение причин всеобщей повальной дури. Мы с Валерой не зря назвали наш нежно любимый театр "Нейротравма", ведь это действительно была нейротравма, это была боль раненных всеобщим абсурдом мозгов, боль, пронизывающая воздух, которым дышали мы все, и излечивающаяся только могучей очистительной силой сценического абсурда и гротеска, спонтанно рождавшегося в нашем нездоровом воображении под влиянием изматывающего душу дикого абсурда повседневностей реальной жизни.

     -- Вот попомни мое слово, Матюшкин! -- торжественно-мистическим голосом вещал Валера во время наших редких попоек. - Во всяком хаосе, даже в самой идиотской дури, обязательно есть своя логика. Если мы ее не понимаем, то это вовсе не значит, что ее нет. Когда-нибудь, рано или поздно, должен найтись кто-нибудь, кто знает эту логику и, может быть, сумеет нам, дуракам, объяснить.

     -- Валерик! - отвечал я. - Ну какому ослу придет в голову мысль потратить свою жизнь на то, чтобы понять логику всей той дури, которую мы с тобой видели и еще, дай бог, увидим?

     -- Придет, Матюша! Обязательно придет кому-то в голову. И это должен быть именно осел, потому что осел существо упрямое и работящее, а без этих качеств заниматься логикой бесполезно. Ты знаешь, о чем мечтал Валери Жискар д'Эстен перед смертью? Чтобы после смерти ему сказали: "Теперь ты понял?". Чтобы милосердный создатель, или хоть кто-нибудь, объяснил ему смысл всего, и его самого в том числе, хотя бы задним числом. Вот представь себе, что есть где-нибудь какой-нибудь Пунтиллятор Шмульдерсона, в который попадают все люди после смерти. И там им всем популярно объясняют, что в мире есть, и для чего оно в нем есть, и зачем они сами прожили свою жизнь. Ведь не может же быть так, чтобы никогда и нигде никакого объяснения не было! Обязательно должен быть какой-нибудь осел, который просто не может жить, чтобы не докопаться до истины и не рассказать всем остальным.

     -- Какой Пунтиллятор? - удивился я. Какого Шмульдерсона?

     -- Да это я так, от фонаря сморозил. Ну вот, разве ты, Матюшкин, не хочешь узнать сам про себя и про свой режиссерский гений - откуда и что в тебе взялось, и почему оно такое, и для чего это надо?

     -- Кому надо? - уточнил я.

     -- Да в том то и дело, Матюш, что не кому надо, а зачем вообще надо! Есть такое слово: телеология... Что, разве тебе не хочется узнать телеологический смысл своей жизни и своей души?

     -- Конечно, хочется, Валерик. Очень хочется! Только желательно без этого твоего Шмульдерсона.

    

... ... ...
Продолжение "Подозрительная труба, Логика и Пунтиллятор Шмульдерсона" Вы можете прочитать здесь

Читать целиком
Все темы
Добавьте мнение в форум 
 
 
Прочитаные 
 Подозрительная труба, Логика и Пунтиллятор Шмульдерсона
показать все


Анекдот 
Парень покупает в магазине высокоскоростной мотоцикл. Проверяет комплектность:
- Инструкция есть, инструменты все, запчасти по списку на месте, сложенный женский черный платок... А на хрена мне черный женский платок?!!
- Это бесплатно, для вашей матери...
показать все
    Профессиональная разработка и поддержка сайтов Rambler's Top100