Вход    
Логин 
Пароль 
Регистрация  
 
Блоги   
Демотиваторы 
Картинки, приколы 
Книги   
Проза и поэзия 
Старинные 
Приключения 
Фантастика 
История 
Детективы 
Культура 
Научные 
Анекдоты   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Персонажи
Новые русские
Студенты
Компьютерные
Вовочка, про школу
Семейные
Армия, милиция, ГАИ
Остальные
Истории   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Авто
Армия
Врачи и больные
Дети
Женщины
Животные
Национальности
Отношения
Притчи
Работа
Разное
Семья
Студенты
Стихи   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Иронические
Непристойные
Афоризмы   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рефераты   
Безопасность жизнедеятельности 
Биографии 
Биология и химия 
География 
Иностранный язык 
Информатика и программирование 
История 
История техники 
Краткое содержание произведений 
Культура и искусство 
Литература  
Математика 
Медицина и здоровье 
Менеджмент и маркетинг 
Москвоведение 
Музыка 
Наука и техника 
Новейшая история 
Промышленность 
Психология и педагогика 
Реклама 
Религия и мифология 
Сексология 
СМИ 
Физкультура и спорт 
Философия 
Экология 
Экономика 
Юриспруденция 
Языкознание 
Другое 
Новости   
Новости культуры 
 
Рассылка   
e-mail 
Рассылка 'Лучшие анекдоты и афоризмы от IPages'
Главная Поиск Форум

Свирский, Григорий - Свирский - Мать и мачеха

Проза и поэзия >> Проза 90-х годов >> Свирский, Григорий
Хороший Средний Плохой    Скачать в архиве Скачать 
Читать целиком
Редактор-составитель: Григорий Свирский. Мать и мачеха

---------------------------------------------------------------

© Copyright Григорий Свирский

WWW: http://members.rogers.com/gsvirsky/

---------------------------------------------------------------



     Рассказы изгнанных родиной писателей
МАТЬ И МАЧЕХА


     ПРЕДИСЛОВИЕ

     Авторы, объединенные этой книгой, оставили Родину на закате своей жизни. В 60, 70, 80 лет от роду. Что вдруг?

     Почему они бросили все нажитое, оставили друзей, родственников и -- бежали при первой возможности?

     "Боже, как грустна Россия!" -- более ста лет назад сказано Александром Сергеевичем Пушкиным.

     Что говорят об этом они, ветераны войны и труда, не связанные ни с политикой, ни с литературой, не претендующие на обобщения, люди безыскусственно искренние?

     Их рассказы в моей записи, откорректированные и авторизованные участниками сборника "МАТЬ И МАЧЕХА", как бы не выходят за рамки собственной судьбы ветеранов и тем не менее неожиданно дают ярчайшее представление о сегодняшней России.

     "Три года назад можно было сказать, что мы живем на полке у сытого людоеда. Сейчас мы живем на вулкане, -- передал из Москвы ученый-востоковед Григорий Померанц. -- ...убежден, что события наподобие тех, какие произошли в Закавказье, неизбежны: другого выхода нет..."

     Как пришла к этому страна, несколько десятилетий шумно, во всех газетах и журналах, боровшаяся за мир и дружбу между народами? Где корни застарелой ненависти? Слепой жестокости?.. Что способствовало полному изменению духовной атмосферы в Советском Союзе, который превратился, по выражению академика Сахарова, из страны дружбы народов в страну вражды народов?..

     Когда жители советской страны ощутили первые толчки землетрясения, вызвавшие жертвы? В тридцатые? Сороковые годы?

     "Кто поджег бикфордов шнур"? -- спросил один из авторов этой книги.

     Эти имена в сегодняшней советской прессе названы, но только как имена организаторов резни крестьянства, голода на Украине, террора 37-го года и т. д., но -- никогда! -- как запевал и исполнителей погромной шовинистской политики. Ни один политический деятель нашего перестроечного времени не поднялся, вот уже в течение стольких лет, на высокую трибуну и не обмолвился о том, как, скажем, десятилетиями подвергали дискриминации, унижали, выталкивали из советской страны евреев. Как бросали в лагеря или обрекали на голод и изгнание всех, кто осмеливался сказать хоть слово о государственном антисемитизме, о стравливании партийным аппаратом советских людей, наций, республик. Долгое молчание идеологов настораживает...

     Эта книга написана для тех, кто хотел бы понять, исследовать истоки нынешних "непредсказуемых" страшных явлений. Их как бы не существовало... вплоть до начала погромов, о которых узнал весь мир.

     Многому рассказанному нашими авторами можно было бы и не поверить, если оставить в стороне, выпустить из виду главное обстоятельство, о котором иные из них и не задумывались.

     Иосиф Сталин требовал от авиаконструкторов создать бомбардировщик, который достиг бы Америки. Он мечтал о таком сверхдальнем. И "ТБ-7" был создан. В опытном экземпляре.

     Ярый антисталинец Никита Хрущев почти осуществил сталинскую мечту: монтировал на Кубе ракеты с ядерным зарядом.

     Враг и могильщик Хрущева Леонид Брежнев, в свою очередь, выстроил такой огромный атомный подводный флот, что он способен сейчас, не выходя из Лиинахамари и других баз Кольского полуострова, испепелить половину земного шара, в том числе обе Америки.

     При наступательной стратегической доктрине, которой по сути столько же лет, сколько Русской империи, русский шовинист в государстве -- первый человек.

     Он "первый среди равных", уточнил Иосиф Сталин, как известно, не церемонившийся ни с первыми, ни с последними. Преодолевая проклятое наследие царизма, он довел дружбу советских народов до немыслимого совершенства -- узаконил новую паспортизацию -- по крови...

     Ныне, по заявлению официальных лиц, стратегическая доктрина России изменена. Она более не наступательная, а оборонительная.

     Однако русского шовиниста, погромщика и врага западной цивилизации, по-прежнему берегут пуще глаза... Империя, запугавшая и весь мир, и самое себя, не сдается.

     "В соответствии с какой стратегической доктриной это происходит?" -- все чаще спрашивают меня авторы этой книги, и не только они...

     Вот почему наши авторы здесь, на Западе. И родные их, дети, братья, племянники, все прибывают и прибывают.

     Теперь это даже трудно назвать эмиграцией. Продолжается бегство.

     Нет, им нелегко на гостеприимной чужбине. Первые шаги всегда трудны. Тем более не просто тем, кому за пятьдесят, т.е. "Оver fifty" -- так называется канадский клуб эмигрантов из СССР, который стал инициатором этой книги.

     Как бы иные из них ни преуспели на Западе, о прошлом они забыть не могут, тем более что прошлое напоминает им о себе каждое утро. Вот уже много лет.

     -- Включайте телевизор! -- позвонил мне один из почтенных авторов в шесть утра. -- В Баку вошли танки...

     -- Слышали, как разгулялись ваши думцы? -- только что прозвучал в трубке язвительный старческий фальцет. -- Охотнорядцы ваши думцы, черная сотня. Вот уже и русских гонят в шею с окраин России. Точь-в-точь, как "народные избранники" гнали евреев, стравливали Кавказ, убивали Чечню. А Президент молчит как рыба. Сколько лет молчит!..

     Вот объясните мне со всей ясностью, кто же всему причина?..


     1990 г.

     Григорий СВИРСКИЙ
Михаил Острицкий. "Москва за нами!.."


     (ТРИДЦАТЬ ЛЕТ БЕСПОРОЧНОЙ СЛУЖБЫ)

     1. СУХОПУТНЫЙ ВОДОЛАЗ

     Слышали ли вы когда-нибудь о такой редчайшей профессии -- сухопутный водолаз? Странное словосочетание, не правда ли? Водолаз и суша.

     Я был сухопутным водолазом. Мы могли бы спасти во время второй мировой войны на речных переправах десятки и сотни тысяч солдат, но нам не позволили этого сделать. Про нас "забыли". Увы, это так.

     Знает ли кто-нибудь об этом?

     Я учился в военно-инженерном училище в Ленинграде, когда пришла разнарядка -- отобрать пять курсантов для специального дела. Отобрали самых здоровых. И меня в том числе. Привезли в Царское село, под Ленинградом (тогда оно уже называлось Детским), поселили на бывшей даче фельдмаршала Суворова. Широко жил фельдмаршал. Нас там разместилось человек 45-- 50. Дача была на озере. Большое озеро было у Суворова. Глубокое. С проточной водой. Вот, сказали, ваш объект. Будете здесь заниматься.

     Обучение началось осенью. Дни стояли холодные. Вода тем более. Градусов 7-- 9... Начали нас погружать в воду. Специальные скафандры, водонепроницаемая одежда -- все это появилось позднее. Мы об этом и не слыхали. Один из нас, правда, где-то читал. Кажется, у Жюль Верна. Нас опускали под воду в обычном армейском обмундировании. Летние гимнастерки. Зеленые штаны. На ногах, вместо солдатских сапог, тапочки. Выдали также теплое белье, оно грело, пока было сухим... Естественно, чтоб не захлебнулись, -- зажим на нос и резиновый загубник, такой сейчас у любителей подводного плавания. Но у них кислородные баллоны большие. А у нас намного меньше, к тому же с несовершенным поглотителем углекислого газа, который мог стать причиной гибели. Ребята порой теряли сознание.

     Каждому, кто погружался, давали в руки груз, чтоб его не вынесло на поверхность. Кирпичи свяжут или еще что. Когда опустили меня в первый раз, на два-три метра -- ничего. Когда ушел на восемь метров, страшновато. Мрак. Ледяной холод, руки цепенеют. Вода давит нешуточно. Ногу свело, а кирпичи не бросишь: вынесет пробкой. Привыкаешь...

     Задачи усложнялись. Нас учили переходить под водой на другой берег озера. С целью разведки, захвата и удержания плацдарма. Обучали подвешивать под водой заряды и взрывать мосты, корабли в гавани -- что придется.

     Не знали мы, что являемся в Красной Армии первыми подводными бойцами, радовались только, что нам преподают ученые из Военно-медицинской академии, а как-то побывал даже академик Орбели, человек знаменитый, на лекции по физиологии и патологии. Ребята наши были с образованием небольшим, а понимали почти что все.

     В конце октября подъезжает к нашему "фельдмаршальскому озеру" целая кавалькада легковых автомашин. Смотрим и глазам не верим: выходят из автомобилей Сергей Миронович Киров, самая высшая власть в Ленинграде, за ним народный комиссар обороны Ворошилов, затем какие-то командиры: у некоторых по четыре ромба в петлицах. Нас построили для встречи, начальник курсов доложил, что мы готовы выполнить приказ, и нас без промедления по группам опустили под воду. У каждой группы было свое задание, одни разведывали берег, другие "взрывали..."

     Погода в тот день была отвратительной. Когда шел к воде, заметил: начальство ежилось на пронизывающем ветру. На озере рябь. А тут еще дождь застучал. Вода тоже, надо сказать, была неприветливой... Однако все прошло гладко.

     Когда мы сгрудились после учения в своей раздевалке, горячий чай прихлебываем, вдруг вошла к нам вся прикатившая группа. Стали выяснять начальники, каково наше состояние. А что тут выяснять. Один скрючился на скамейке, синий весь. Другой дрожит, чай расплескивает. Конечно, ледяная вода свое дело сделала. Но не только она. Обстановка нервная. Проверка. Всей жизни решенье...

     Начались вопросы: как долго мы можем работать под водой? Насколько быстро передвигаться? И прочее...

     И тут Сергей Миронович Киров задал наркому Ворошилову вопрос.

     -- Вот ты, когда промерзаешь на охоте до костей, тоже пьешь горячий чай?

     -- Нет, -- отвечает Ворошилов, -- я, когда на охоте продрогну, обязательно хлопну водочки.

     -- Та-ак, -- укоризненно произнес Киров. -- А почему же тут никто не подумал, что этим людям надо дать что-либо дополнительное для обогрева?

     Ворошилов переступил с ноги на ногу, ответил негромко:

     -- Да, Сергей Миронович, мы тут немножко недодумали... -- И он обратился к начальнику Военно-медицинской академии, которая вела над нами наблюдение: -- Как же так? Почему не предусмотрели? Не улучшили режим питания?.. -- Выслушав оправдания комкора (три ромба носил) от медицины, сказал твердо, что, по-видимому, будет принято решение приравнять сухопутных водолазов к подводникам, которые получают молоко, шоколад и водочку...

     Вскоре приказом по Красной Армии нас объявили инструкторами водолазного дела. Устроили банкет. Мне вручили именные часы, правда, не водолазные: пропускали воду. Прошло некоторое время, и водолазные станции для обучения войск появились во всех военных округах. Начато было, оказывается, новое и большое дело, и я стал постигать, что нас готовят не для обороны, а для наступления. Как и парашютно-десантные войска, тренировавшиеся неподалеку от нас.

     В Николаеве, на реке Буг, в Черкассах и Киеве на Днепре солдаты учились перетягивать по дну легкие пушки. Вначале сорокапятимиллиметровые. Затем покрупнее. А позднее -- любое оружие. Время не ждало. Война вот-вот начнется, а кто же не знает: реки Европы текут в радиальном направлении...

     Я понял, какая мы серьезная сила, на Киевском учении. К нам приехал -- на водолазную станцию на протоке Днепра в районе Вышгорода -- командарм I ранга Иона Эммануилович Якир с большой группой высшего комсостава. Якиру было тогда лет сорок пять, а казался молодым. Ярким был человеком, эрудированным, о нашем деле говорил так, словно сам в воду погружался.

     Задачу поставил конкретную. Идти впереди наступающих войск...

     На Киевских маневрах, на реке Тетерев, сухопутные водолазы применялись широко. Мы подготовили бойцов; несколько рот, около батальона, первыми скрытно, когда ночной туман еще не рассеялся, вошли в реку. И когда солдаты, в подводных аппаратах с двумя шлангами, похожие на пришельцев с другой планеты, стали вдруг вырастать из воды, пограничники, охранявшие на учениях противоположный берег, ребята простые, деревенские, в ужасе побежали прочь от реки.

     До сих пор помню встречу с Якиром на нашей водолазной станции, когда происходил разбор показательного учения. Радостное лицо командира, его взволнованную речь. Разбор был подробнейшим. Ничего не забыл командарм Якир.

     Наше обучение было непростым, порой чреватым несчастными случаями. Как-то группа перетягивала по дну якорь, за которым тянулся канат. Когда двигаешься под водой, течение может отнести, разбросать людей. Бойцы держались за канат. Но у каждого над головой еще и своя веревка, идущая вверх, к поплавку, который перемещался вместе с бойцом. Если поплавки на воде, движутся, значит, все в порядке. Пропал поплавок -- тревога! И вот пропали вдруг поплавки. Оказалось, якорный канат, за который держались бойцы, начал всплывать, не удержал его привязанный к нему груз. И веревки от поплавков запутались в нем. Пытались ребята выплыть, не могли. Это была трагедия -- погибло целое отделение, восемь человек... Командира, у которого случилось это ЧП (чрезвычайное происшествие), разжаловали. Горький урок заставил нас заново продумать технику обучения и оснащения водолазов... Больше потерь не было...

     В 1936 году меня наградили за успехи в деле подготовки подводных бойцов орденом Ленина. Тогда ордена Ленина давали редко, это был праздник всех "сухопутных водолазов". Мне исполнилось лишь двадцать пять лет. Будущее казалось безоблачным...

     После войны я потратил много времени и сил, чтобы выяснить, как и когда применялся наш способ форсирования рек, который резко снижает потери атакующих войск. Оказалось, способ этот не применялся нигде. Никогда. Хотя пришлось брать с бою и Днепр, и Сож, и Буг, и Прут, и Западную Двину, сотни рек России, Польши, Германии, оставляя на переправах десятки тысяч убитых и утонувших солдат. Страшное дело -- переправа под огнем. Недаром знаменитый поэт Александр Твардовский посвятил ей в своей поэме "Василий Теркин" немало места, начав просто и честно:


     Переправа, переправа!

     Берег левый, берег правый,

     Снег шершавый, кромка льда...

     Кому память, кому слава,

     Кому темная вода, --

     Ни приметы, ни следа...

     Почему же наш способ не применялся? Остались бы в живых, возможно, не десятки, а сотни тысяч "стриженых ребят", которых оплакивает Твардовский.

     Я понял это не сразу. Не сразу поверил в злодейство...

     Сталин убил и Кирова, и почти всех выдающихся полководцев Советского Союза. Среди них и Якира.

     Вместе с расстрелянными полководцами были отброшены и предложенные ими новые средства ведения войны, снижавшие потери... Поэтому навстречу ураганному огню солдаты плыли, форсируя реки, на лодках, плотах, бревнах. Словно это была не вторая мировая война, а битва с татарами на реке Непрядве или Калке. Кто думал о потерях? Горько об этом говорить. Однако так было...

     Но все это, как легко понять, было позднее. А тогда, после первого экзамена на "фельдмаршальском озере", в присутствии Сергея Мироновича Кирова и наркома Ворошилова, вскоре "забывшего" почему-то о нашем опыте, вернулся я в свое военное училище сдавать экзамены. Сдал хорошо, я бы сказал, вдохновенно, и в январе 1933 года был выпущен. Командовать саперным взводом, как ранее предполагалось, меня не послали. Я стал учить в разных городах сухопутных водолазов...

     Еще тут, в училище, прозвучал, фигурально выражаясь, тот первый тревожный звонок, который, казалось, не имел ко мне никакого отношения.

     Вызвал меня к себе начальник строевого отдела училища. Две шпалы у него было. Майор по-нынешнему. Для меня -- большой начальник. И говорит, что из города Тирасполя, где я родился, пришла анонимка. Письмо без подписи. В ней говорится, что отец мой был лишен избирательных прав.

     Анонимка -- типичное явление в сталинской России, где для того, чтобы погубить человека, не требовались никакие доказательства. Тогда я этого, конечно, не понимал. Только возмутился тем, как все "вывернуто наизнанку".

     -- Ладно, -- сказал, выслушав меня майор. -- Правды ты не ищи, меня не подводи. Не будет в твоем командирском деле этой анонимки. Не было ее, ясно?

     Через пять лет меня вдруг не взяли в Академию имени Фрунзе. А должны были взять. Я был единственным в полку кавалером ордена Ленина и все экзамены сдал на "отлично". Оказалось, замполит понтонного полка послал в Москву донесение, что у меня есть родственники за границей.

     И опять встретился на моем пути хороший человек. На этот раз это был командир полка, в котором я служил. Приняли меня через два года. Правда, не в Академию имени Фрунзе, а в Военно-инженерную имени Куйбышева. Забыл я, что земля подо мной время от времени трясется. Анкета у меня с "родимым пятнышком".

     Правы ли были анонимщики, мои тайные враги, которые хотели меня погубить? Или они были просто лжецами?

     Нет, они ничего не врали, хотя подписывать свои доносы и опасались.

     У нас была большая семья. Мать умерла, когда мне было десять лет. Отец уехал в Бессарабию вслед за своей дочерью и моей сестрой, которая вышла замуж за молдаванина. А потом Бессарабия стала румынской. Отец и сестра оказались за границей. Отец, правда, вернулся, тайно пробрался по льду через реку Днестр. И жил с новой семьей отдельно. А сестра осталась и вскоре уехала в Аргентину вместе со своим мужем, молдавским коммунистом, которого преследовала румынская тайная полиция -- сигуранца.

     Но ведь никто не разбирался в том, что мы, по сути брошенные дети, жили отдельно и даже не хотели затем видеть отца, ушедшего к чужой женщине.

     Начали работать с тринадцати лет. Младшая сестра -- на ткацкой фабрике. Брат тоже. Жили бедно. Сами пробивались в люди. Я отправился зайцем (без билета) на товарном поезде, который вез фрукты из Тирасполя в Ленинград, чтоб поступить в военное училище. "Родственники за границей"? Да я-то при чем, люди добрые!..

     Увы, в тридцать седьмом году, году сталинских процессов над Бухариным и другими "врагами народа", никто ответственности на себя взять не хотел. Никто не спросил: что у тебя, красный командир, за родственники и почему они аж за океаном? Что из того, что сестра в Аргентине умерла в 1932-м, а ты поступаешь в 37-м! Не проходишь по анкетным данным, сказали, и все!

     По анкете меня, оказывается, надо было давить, как чуждый элемент. Иначе самого кадровика бы задавили -- за потерю бдительности! Так бы и было, если бы не хорошие люди, которых после войны стало заметно меньше. А может, власти у них стало меньше. Но об этом позднее...


     2. "МОСКВА ЗА НАМИ!" "РОДИНА В ОПАСНОСТИ!"...


     16 октября 1941 года 332-ю Ивановскую имени Фрунзе стрелковую дивизию, в которую входил и мой саперный батальон, разгрузили на окраине Москвы. Москва точно вымерла. Ни людей, ни машин. Ночь провели в Чертанове, на Кирпичном заводе, а утром выбросили нас на линию обороны. На юго-восток от столицы, между Подольским и Каширским шоссе. С целью заминировать все лощины, низины, перепады, пологие места, через которые могут прорваться в Москву немецкие танки. Инструктаж был ночью. Задачу ставил немногословный, крутой генерал Овчинников, внешне неказистый, полугорбатый человек с красными от бессонницы горящими глазами. За пять дней заминировать все и вся. Ставить тысячу мин в день.

     Началась уж осенняя распутица. Грязь, холодный дождь. Сушиться негде.

     Машина за машиной сгружали противотанковые мины "Ям-5" в деревянном корпусе. Чтоб поставить "Ям-5", надо было вырывать в глинистой почве, в непролазной грязи, лунки. Мины и против танков, и против пехоты. Вперемежку. На откосах скользко, случалось, сапер соскальзывал вниз и взрывался на собственной мине. У кого руку отрывало, кто без глаз остался. Случаев таких было, слава богу, немного, но, сколько бы их тогда ни было, останавливаться было нельзя: немцы шли на прорыв...

     Первые восемнадцать танков врага появились в районе Каширы. И начали подрываться на наших минах. Черный дым повис над полями. Через три часа показалась огромная танковая колонна. Увидела взорванные танки. Повернула обратно. Произошло это в конце октября. Позднее из работ военных историков узнал, что советских войск в этом районе не было. Под Подольском немцев встретили лишь курсанты местного военного училища, которые полегли в бою почти все.

     Кто знает, как бы повернулось дело, не поставь мы тогда на пути танковых колонн, прорывавшихся к Москве с юга, в обход Тулы, свои "Ям-5" в деревянных корпусах. Тридцать тысяч деревянных ящиков... Один из полков нашей дивизии промаршировал 7 ноября по Красной площади. Заслужили.

     Немцев остановили. Началось наступление. Сибирские части бросали в бой прямо с колес. Мы получили подкрепление. Ждали своего часа...

     31 декабря, в ночь под новый, 42-й год, нас погрузили по тревоге на автомашины и доставили в район города Осташков. Здесь располагался Калининский фронт, 4-я ударная армия. Она называлась ударной, хотя состояла всего из четырех дивизий. 8 января получили приказ наступать. Меня назначили дивизионным инженером. Я отвечал, как сапер, за все наступающие полки.

     Солдаты окопались на озере Волго, южнее Осташкова. Из этого озера вытекает река Волга. На противоположном берегу, в деревне Лохово, немцы соорудили опорные пункты. Озеро замерзло. Морозы в ту военную зиму достигали сорока по Цельсию. Не только в снегу лежать -- даже выйти на улицу было нелегко. Спирало дыхание. Лица у солдат в инее. Трут лица варежками, чтоб не обморозиться. Ждут команды...

     Я хотел отправиться вместе с саперами на лед, где разведчики проверяли щупами: не заминировано ли озеро? Не разрешили. Сосредотачивались скрытно, боясь выдать свой замысел и считая, что немцы в такой морозище не высунутся из изб и укреплений. "Наша сила -- внезапность!" -- сказал командир дивизии.

     В темноте, перед рассветом, два пехотных полка бесшумно спустились на лед. Снегу навалило по колено. Поползли, проваливаясь в снег, к противоположному берегу, и, когда солдаты оказались посередине озера, взлетели немецкие ракеты. Стало светло, как днем. Ожили "спавшие" немецкие опорные пункты. Я не могу вам рассказать, какие страшные крики, какой стон стоял надо льдом тихого озера Волго. Нас расстреливали почти в упор. Сверху, с крутого берега, били и орудия и пулеметы; кромешный ад!

     Дали приказ отступать, но солдаты не могли даже головы поднять.

     Тех, кто пытался спастись бегством, срезали пулеметным огнем.

     Рассвет обнажил картину, которую не забуду до конца дней своих. Такое видел за войну лишь дважды. Здесь и на Брянском фронте, где погибали тысячами... На поле боя распластались серые скрюченные фигурки, которые засыпало снегом. Некоторые вмерзли в искореженный снарядами лед.

     Стоны, проклятия слышались весь день, но тех, кто пытался добраться до раненых, убивало, едва они вступали на лед.

     Когда после войны слышал по радио, как мастера художественного слова читали из Некрасова: "Выдь на Волгу! Чей стон раздается над великою русской рекой...", я выдергивал радиошнур из розетки. Стон звучал у меня в ушах.

     Такое, наверное, и Некрасову не снилось. Чтоб от немецких снарядов, да на Волге!...

     Лишь когда стемнело, мы смогли вытащить раненых и убитых. Оказалось, на льду полегла треть солдат из двух наступавших полков...

     Командующий армией требовал наступление продолжать. На этот раз наступали не в лоб, а на стыке между опорными пунктами. Нашли у немцев уязвимое место. Как тут не найти, когда они обнаружили все свои огневые точки. Всю ночь постреливали трассирующими пулями... Третий полк, последний полк дивизии, простоявший первую ночь в резерве, пошел в наступление с вечера. Как только стемнело. И в ночном бою прорвал оборону. Дрались штыками, ножами, стреляли в упор. Озверело дрались, в ярости... В этот прорыв хлынула вся дивизия. Опорные пункты немцев было приказано оставить в тылу. Не ввязываться в бой с ними, не замедлять наступления.

     Танки вырвались на противоположный берег и мололи все, что попадало под гусеницы. Людей, машины, орудия, каски. По дорогам чернели навороченные груды металла, сгоревшие машины. Обычный позднее пейзаж немецкого бегства...

     Побежали немцы и из опорных пунктов. А куда бежать? На те же дороги...

     Танки прошли, а наш гаубичный полк не может двинуться за танками. Машины с продовольствием увязли сразу. Я -- дивизионный инженер, я отвечаю за дороги.

     А дорог нет. Проселки -- горы развороченного танками оледенелого снега. Саперы идут с войсками, порой впереди войск. Чистить дороги некому. Получаю приказ: на очистку дорог мобилизовать все местное население. Ох, нелегкая это работа! Не работа -- горе одно. В домах остались старики да женщины с детьми. Кого мобилизовывать?.. Вышли кто мог и кто не мог. С лопатами, ломами, кирками... Кому не в чем было выйти, снабдили солдатскими ватниками. Подоспели тут и красные ботинки огромных размеров. Из Америки, кажется. Бабы наворачивали на ноги солдатские портянки, половые тряпки и -- ноги в ботинки.

     Крестьяне выручали не только на дорогах. Подкармливали нас мороженой картошкой. Мы бы, наверное, подохли без наших деревенских кормильцев. Тылы не поспевали, даже если не было заносов. Сухари, мороженая картошка да иногда каменное мороженое мясо артиллерийских лошадей, павших от обстрела, -- тем и были живы. Конское мясо было деликатесом. "Татарами мы были, татарами и остались", -- смеялись бойцы, раздирая зубами куски льдистой конины.

     Мы шли двадцать один день, не останавливаясь. Казалось, это было триумфальное шествие. По двадцать километров в день. Отходившие немцы задерживались в лесах, устраивали засады и убивали наповал целые роты. Начали взрываться под ногами и мины. Саперы снова вышли вперед... Захватили Демидово, Смоленской области. Вышли к городу Велиж, на Западной Двине. Появилось Витебское направление, хотя до Витебска оставалось еще километров 150. Однако Москва была теперь в относительной безопасности.

     А для дивизии наступили лихие дни. Она растянулась на 20-- 25 километров. Солдаты боевого охранения находились друг от друга на расстоянии более ста метров. Правый фланг -- по Западной Двине -- оголился: другие фронты не смогли прорваться так далеко... Надо было срочно зарываться в землю. Никаких землеройных машин не было. Взрывали замерзший слой земли толом, а затем в ход шли лопаты. Не хватало снарядов. Танки стреляли болванками. А тут еще командир дивизии совершил глупость, которая на войне стоит дорого... Надо было удержать большое село Рацковицы, на высоте, господствующей над местностью, -- послали не минометную роту, которая обезлюдела, не стрелков, а первых, кто попался под руку, -- роту моих саперов, у которых не было даже станкового пулемета. Я сказал в сердцах командиру дивизии, что его поведение "выходит за рамки", -- это не помогло ни мне, ни моим саперам, полегшим наполовину. Я пожаловался начальнику инженерных войск и командующему армией генералу Курасову.

     Командиру дивизии теперь пришлось со мной, "склочным" дивизионным инженером, объясняться. Он извинился сдержанно, скорее формально: саперов без моего ведома брать не полагалось! И заключил разговор жестко:

     -- На войне, как на войне! Можете идти!..

     Летом нас подкармливали партизаны: перед селом Рацковицы тянулся бесконечный лес. Наверное, до Витебска он тянулся. В нем действовали партизанские отряды, и немцы старались там не появляться... У партизан оказалось больше провизии, чем у нас, которых наши снабженцы никак не могли догнать.

     Партизанские повозки подымали наш дух. Дело было не только в сухарях, от которых, конечно, никто не отказывался. Весь народ поднялся -- вот что означали для нас эти скрипящие телеги. Народ не одолеют...

     И сейчас я с теплотой, а порой с душевной болью вспоминаю свой саперный батальон, свою Ивановскую имени Фрунзе дивизию, отогнавшую немцев от Москвы. Так вспоминают родной дом. Хотя я расстался с ним еще в 1942-м, выехав, вместе с "оперативной группой" инженеров-саперов под Сталинград.

     Спустя год я получил назначение в штаб инженерных войск Красной Армии, которыми командовал маршал Воробьев.


     3. ЕВРЕЙСКАЯ СУДЬБА

     Только так можно назвать то, что случилось со мной и с моей семьей дальше. В этом причина того, что мне пришлось покинуть свою Родину, которую я защищал, не жалея своей жизни. Ощущал ли я себя обездоленным несчастным евреем во время войны? Или ранее? Нет, никогда. Я уехал из традиционной черты оседлости, когда мне было девять лет. Я не жил с евреями. Не знал и, увы, по сей день не знаю идиша, отчего иные евреи смотрят на меня косо. Моего родного брата исключили в 1933 году из Института водного хозяйства, с выпускного курса, за то, что он не написал в анкете, что его отец был "лишен избирательных прав". А у меня, как известно, обошлось. Даже "родственники за границей" в конце концов не помешали.

     Да, я знаю, что "анкетный отстрел" с годами переродился в анкетный произвол, а затем и в анкетную паранойю, которой нет оправдания.

     Но в войну я почти забыл об этом.

    

... ... ...
Продолжение "Мать и мачеха" Вы можете прочитать здесь

Читать целиком
Все темы
Добавьте мнение в форум 
 
 
Прочитаные 
 Мать и мачеха
показать все


Анекдот 
Звонок в службу тех. поддержки.
- Здравствуйте, у меня установлен "Windоws"...
- Да, слушаем Вас.
- Мой компьютер плохо работает...
- Вы это уже говорили...
показать все
    Профессиональная разработка и поддержка сайтов Rambler's Top100