Вход    
Логин 
Пароль 
Регистрация  
 
Блоги   
Демотиваторы 
Картинки, приколы 
Книги   
Проза и поэзия 
Старинные 
Приключения 
Фантастика 
История 
Детективы 
Культура 
Научные 
Анекдоты   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Персонажи
Новые русские
Студенты
Компьютерные
Вовочка, про школу
Семейные
Армия, милиция, ГАИ
Остальные
Истории   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Авто
Армия
Врачи и больные
Дети
Женщины
Животные
Национальности
Отношения
Притчи
Работа
Разное
Семья
Студенты
Стихи   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Иронические
Непристойные
Афоризмы   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рефераты   
Безопасность жизнедеятельности 
Биографии 
Биология и химия 
География 
Иностранный язык 
Информатика и программирование 
История 
История техники 
Краткое содержание произведений 
Культура и искусство 
Литература  
Математика 
Медицина и здоровье 
Менеджмент и маркетинг 
Москвоведение 
Музыка 
Наука и техника 
Новейшая история 
Промышленность 
Психология и педагогика 
Реклама 
Религия и мифология 
Сексология 
СМИ 
Физкультура и спорт 
Философия 
Экология 
Экономика 
Юриспруденция 
Языкознание 
Другое 
Новости   
Новости культуры 
 
Рассылка   
e-mail 
Рассылка 'Лучшие анекдоты и афоризмы от IPages'
Главная Поиск Форум

Письменный, Борис - Письменный - Агруйс-красивист

Проза и поэзия >> Проза 90-х годов >> Письменный, Борис
Хороший Средний Плохой    Скачать в архиве Скачать 
Читать целиком
Борис Письменный. Агруйс-красивист

---------------------------------------------------------------

© Copyright Boris Pismenny

Email: Bobap21@Hotmail.com

---------------------------------------------------------------



     Мы не виделись около двух лет пока Иона играл в Миннесотском оркестре. Контракт кончился.

     Иона наскучался в отъезде; ему не терпелось выложить новости сразу.

     _К зиме я, считай, на сносях. Живот растет, как по нотам. Интеллигентной конфигурации животик.Толкается племя, молодое, незнакомое...

     Иона говорил по-русски вполголоса, чтобы не смущать загадочной речью местных физкультурников, обитателей близлежащих городков Северного Нью-Джерси. Среди них попадались преждевременно озабоченные молодые люди, но, в большинстве, то были господа престарелые, пожелавшие оставаться в неопределенно среднем возрасте вечно. Мы сидели перед стеклянной стеной бассейна в ложе отдыха СПА -- Клуба Здоровья, , там, где столики, напитки, экраны с ползущими сводками Уолл-Стрита. В бассейне купалась молодая жена Агруйса. Заметно беременная.


     Она нам махала рукой, когда Иона как раз нацелился в дальний угол, где находилась круглолицая женщина и малолетки со школьными косичками. Они озирались по сторонам, перешептывались. Одна подошла к холодильнику налить молока. Тут же подоспел Иона. -- Молочко, хорошо!

     Девочка бросилась к своим: -- Глядите, глядите., там один американец прямо по-нашему сказал... Иона подошел к их столику и добавил:-- Тут все могут. Тож легкий язык. Он показал на меня.

     Попробуйте, сэр.

     Не па-а-нимай па-русску, _ заикнулся я.

     ...не-е-е, -- возразило семейство,-- русский трудный.

     Наверно у вас неважная учительница.

     ...не-е, вы не знаете, очень хорошая даже. Много задает всегда...

     Могу сказать откуда вы - Подмосковье, Раменское...

     Ага, из Подольска...как-то вы знаете?

     У нас все знают, -- продолжал куражиться Иона; вдруг передумал.

     Эх, да как же! Неужели по голосу не узнаете своего брата-москаля?

     Семейство воодушевилось. -- Вы тут сколько? Целых пятнадцать! Скажите, только честно... вот, по телевизору говорят, Вы все понимаете?

     Кто же это все поймет. Только половину...

     Ой, счастливый какой, мы вообще мал-чо понимаем. Мы ж недавно...

     Агруйс по-ленински пригнулся, прищурился, глубоко заложил большие пальцы рук в подмышки.

     _ Значит новенькие. Быстро докладывайте, как настроение у товарищей на Путиловском?

     -- Чо-чего?

     _ Как там наш Подольский завод швейных машин, працует?

     Швеймаш-то? Умора, денег нет, зарплату шестеренками платят...


     Мы отправились в сауну, где Агруйс усиленно охал и отдувался, не от жара, как оказалось.

     _Заметил, какие хорошенькие. Девоньки мои золотые_крутой лобик, глазенки чистые, косички с бантиками. Немедленно Москва проклюнулась_ весна, косое солнце на меловой доске, след мокрой тряпки... Драка портфелями, голые чьи-то коленки, косички дрыгают...

     _Ностальгируете, Гумперт Гумперт?

     --Тоска по родине_ давно разоблаченная морока,--процитировал Иона. -- Тут другое, пусть даже наше советское детство. Какая была власть, согласись, не играет рояли. Признаюсь_люблю отчизну я. -- Но странною любовью, -- квакнул я машинально. Иона не слушал; его понесло...

     --Отчизна, отечество... это, знаешь-ли, не Царское тебе Село, совсем нет. Родина -- не прописка, а язык, особенно если проговорил с малолетства. Это каждый знает или хотя бы предчувствует. Патриотизм - другое дело. Он нужен манипуляторам, для которых ты покорная масса и пушечное масло, то есть мясо... Что-то меня на продукты сбивает_аппетит разыгрался. Не о том сейчас речь. Признаться, душа моя и в Америке не прекращает говорить по-русски. По хайвею еду, старые песни кричу во весь голос, если только не лузгаю семечки. Спросишь, зачем? Уж точно не из русофильства. Может, просто не хочется быть как здешние тутотмороженные. Мы другие. Мне так кажется...


     Мы с Ионой привычно так 'умничали', пикировались консервами определений--накопленными полуфабрикатами фраз, идей и словечек, намекая, не договаривая --обычное, похоже, для иммигрантов с верхним образованием недомогание. Тривиальное как простуда. Удобное тем, что много думать не надо, на каждый случай отыщется цитата или присказка. Готовая и круглая.


     _Подмосковных девчонок увидел, будто живой водой плеснули - до чего разговаривать с ними легко! Верят. Добрые. Благодарные слушатели. Рассмеши, что так просто, они за тобой в огонь и воду. А чтобы знал, что я не сусальничаю, не расписываю тебе палехские шкатулки, позволь приведу сразу сноску и примечание к сему эпизоду._ Девочки удивились, что иностранец по-ихнему знает. Вполне искренне. Допускаю. Они тут больше года в глухой немоте как в сурдокамере; и, вдруг, - русская речь, не где-нибудь в Бруклине, а в графстве Берген, облюбованном, как известно, больше пришельцами корейской деноминации. В нашей местности церкви и текорейские; одни иероглифы сверху-вниз; с хорошим английским легко потеряться. ...Слушай, что было дальше.


     Через минуту бабушка, она еще ахает, еще расплывается, как блин, но и смекает: Тож не НАСТОЯЩИЙ американец. Не настоящий иностранец, который, уж как хотите, обязан быть не нашего поля ягодой. _ Такой же он прохиндей, как мы! (со своими не церемонимся). И тут же додумала: Иммигрант он обычный, наш он ев-рей-чик! Эка иностранец нашелсяну его к шутам гороховым! Тут и детки-девоньки, они ведь с бабкой родственную связь имеют, флюиды чуют сразу ушки на макушкегляди бабушка носом шмыгнула, глазки сузила, припомнили метку российскую; ее и малые дети знают, с молоком матери впитано. Только я отошел кофе себе налить, семейство головы сблизило, от души хихикая. ...по веровочке бежит, допела тоненько себе под носик бабуся.


     Я с ними еще шутки шутил, радовался московскому духу, но уже знал, что они знают и ожидают от меня соблюдения установленных диспозиций. Того, что у всего есть свое имя и, что, раз ты, брат, знаешь по-нашему, то и будь любезен... - в общем известная муть российского разлива неизбежно повисает в воздухе. Обязательно и непременно! Будь ты хоть где, в Конотопе или в американском штате Нью-Джерси. Таково правописание устоявшейся русской речи, которое не отменяется за здорово живешь ни зигзагами истории, ни заморским местоположением. Правописание аксиматично, не обсуждается. Тот же закон природыдождь падает вниз, пиво пенится вверх... Скажешь, и мне надо бы пениться, возмущаться, а я тебе опять-двадцать-пятьлюблю русское. Вот и жена моярусская. В реверансах к Западу еще неуверен, а русское люблю, потому, что знаю его, как есть, без прикрас. Поедем-ка завтра, брат, на Брайтон, как говорится, на русских курочек посмотрим. Знаю, они там другие, смутировавшие, но у меня неотложное дело есть. Поедем, а?

     И, плеснув водой на ребристый нагреватель сауны, обращая ее в русскую парную, Иона принялся рассказывать историю своей женитьбы.


     На берегах Миссисипи Агруйс играл партию валторны. С переменным успехом. Сидел себе кум-королю, как в муфту, засунув кулак в раструб своего французского рожка. Доллары капали одно время неплохо. Сокращали, случалрось, брали обратно. На жизнь зарабатывал; особенно богатеть не собирался. В целом, все складывалось благополучно. Но, чем дальше, чем меньше оставалось у него понятных проблем приживания, тем больше росли проблемы непонятные. Как, если бы его радостно отфутболили десять лет назад из Москвы высоко-высоко в синее небо; и вот он завис, не зная, что последует дальше. Начнет ли он падать? Или, того не лучше, он-мяч закатился на крышу и никому до него нету дела. Короче, горчинка какая-то, в ботинке ли жмет, то ли зуб ноет. Точно не скажешь.


     Временами, особенно на утренних репетициях, сонный, мутный оглядывал он своих оркестрантов, когда они сидели растрепанные, без положенных смокингов. Кто сказал, что это служители высокого искусства? думалось Ионе. Каждый из них сам по себе, скучнейшие в сущности, морды. Чем не бухгалтеры на профсобрании или пайщики жилищно-строительного кооператива_казенщина и тоска. Загадка_откуда берется небесная музыка? Кажется, инструменты играют сами по себе; их только придерживают эти бесцветные господа, даже на видзаписные неудачники. Держат, не более того. Солист или дирижер, те, конечно, рисуются, переживаютиграют на публику. От них того ожидают.


     Иона развлекался, придумывая для каждого оркестранта подобающую параллель кто вахтер, кто судомойка. И для большого маэстро нашелся двойникТВ репортер Кен Боде, грузный господин, обозреватель Вашингтонской Недели. Даже не так, нет маэстро Мазур походил на косолапового; он по медвежьему прыгал одними плечами, загребая руками; казалось, не дирижируя, а пытаясь взлететь, приглашая за собой публику. Полетели бы, как же!язвил Иона. _Когда бы зад и грехи не тянули на землю.


     Стараясь отыскать причину своей раздражительности, мягче сказать_минорности, Агруйс поначалу надумал, что в черезчур деловитой Америке ему недостает какой-то поэзии жизни, пресловутого шарма, подлунных горячих бесед и беседок для тайных свиданий. Над прудами, где ивы, извивы... Наверное, не случайно именно такую картину: пруд, обвитые плющем китайские павильоны-'газибо', колоннады... множество всяких колон, оборудовали себе Ионины разбогатевшие знакомые, Променадовы. На недавном открытии их перестроенного особняка первый тост был таков:

     Выпьемте, господа, за великий колониальный стиль!

     Агруйс послушно выпил и сразу же бес противоречия стал нашептывать ему гадости. Что глупо, глупо и убого это нуворишеское фанфаронство; что подобньм карикатурным образом в нашей памяти вспениваются мотивы Сомова, Борисова-Мусатова, школьные экскурсии в Третьяковку, репродукции производства типографии Красный Пролетарий... что-то подобное.

     _Воротит от этого,_кипятился Агруйс. Топорная самодеятельность! Мне то что? _Некрасиво!


     Ему стало смешно, особенно после того, как он посмотрел фильмы Эммы Томпсон по романам Джейн Остин. Колоннад, трафаретного шарма там было в избытке, причем в оригинале. Ионе пришлось признать, что ностальгия по невозможному аристократизму и по изящой жизнистандартная греза среднего класса и городской бедноты. Если на то пошло, то приоритет в этом занятии у английских тоскующих середняков. Хотя бы и потому, что колониальный стиль, понятное дело, происходит от британских колоний, не от 'колон'. Не беда, что ослышались- как раз очень кстати. Взять любых наших оригиналов, хотя бы и стольное русское дворянство и советских вельможони не гнушались, довольствовались перекладами с иностранного. С непременными ляпами, кляксами, нелепыми перевираниями, нерасслышанными словами, где, скажем, какое-нибудь плавание лягушкой (гребком от груди - breast stroke), превращается зачем-то в латунь - в 'брасс'. Сотни тому примеров.

     Разве что в самый хвост очереди в благородное собрание можно допустить нас, самодельных эстетов, выращенных партией и комсомолом, но теперь, ввиду интересного оборота событий, из одного каприза желающих забыть советчину, как не бывало, присочинить себе плюмажы, фижмы, фамильные звания и гербы.


     Окружающим причина Иониной неприкаянности была ясна, как Божий день. Ему указывали на нее по дружбе. Эстетика не виновата, также как и Америка. Агруйсу тридцать три и он xолостой. Еще молодой по нынешним стандартам, но, в то же время, в возрасте Христа, уже распятого.

     В самом деле, умри я завтра, взволновался Иона. Что после меня? Кто? Ветка Агруйсов обрубится навек. Безрадостная перспектива. Человек довольно развитой и начитанный Иона слышал про возрастной кризис, про невидимых эгоистов-генов, плетущих свои невидимые интриги. Пусть так, от научно-популярных объяснений не делалось легче. Иона по-бабьи, до истерики и безумства захотел ребенка. Возжелал родить себе собственную плоть от собственной плоти. Сначала не мешало бы найти себе пару.


     Легче сказать, чем сделать! Сразу же получался тупик. Найти кого-либо в профессиональных кругах не представлялось возможным. Свои музыкантши, сослуживицы были все равно, что бесполые; их , извините, за женщин он не считал. Более того, даже не рассматривал пригодными для романтических отношений. Французский рожок Агруйса никак не реагировал на присутствие оркестровых дам. Хорошо, что Ионе отыскался напарник_недавно разведенный духовик их оркестра_Джейк Фрид. Джейк с охотою вошел в положение; после репетиций вместе зачастили они по сингл-барам Сент-Пола и Миннеаполиса. Все обошли. Честно внедрялись в толпу, пробирались к стойке; следовали коктейли, курево до тошноты. Сквозь мрак и табачный дым Джейк указывал варианты 'вон - парочка голодных озирается, вон - толстушка в соку...' Дым, как ему полагается, рассеивался - все оказывалось мимо денег. Синие блики неона рисовывали трупные лица. Ничего кроме тоски не чувствовал Иона от перекрестных взглядов обретающихся в барах женщин. Даже намеренная полутьма, звон, шум и гам, нарочитая толпучка этих заведений добавляла не интимности; скорее, жалости к дамам, теребящим бокалы с мерзопакостным дринком.


     Закрадывалось подозрение, что дело даже не в жалкости этих отдельных непристроенных женских экземпляров; что имеется червоточина и недомыслие в самой далеко не оригинальной страсти Агруйса, которую он делил с мужской половиной человеческого рода. В той страсти, скорее_инстинкте, что, как известно, детерминирован свойствами мелкоскопических, уму непостижимых хромосомов и генов. Казалось, что имеется какой-то непредвиденный, но неизбежный изъян в самом восторге и райских кущах, которые всякий мужчина ожидает обнаружить в прекрасной даме. Проще сказать, Иона подозревал, что даже искомая красавица-идеал не будет отличаться от некудышниц из сингл-6аров. Что его жалость к непристроенным недалеко лежит от воображаемого восторга. Что отличаются они не по-существу, но лишь в деталях - и то, сделанных игрой его собственного воображения - туман, рокировки и смены знака


     В компаниях все более сужающегося круга холостяков Иона продолжал болтаться по городу, все явственнее ощущая оскомину от неразвлекающих уже развлечений, досаду на занудных попутчиков и на себя самого. У него определенно портился характер, появлялся, как здесь называют, 'шорт-фьюз' (недостаток выдержки); так, что Агруйс не раз сам диагносцировал себя еще одним американским термином 'муди' (переменчивый нравом), и обзывал близко производным к тому русским определением. Часто, вырываясь из злачных мест на свежий воздух, Агруйс был настолько обескуражен и обозлен, что готов был принять обет безбрачия на всю оставшуюся жизнь.


     Его знакомили, естественно, свои русские со своими русскими. Известны любители знакомить по разным причинам, из-за прокисшей собственной семейной жизни или из страсти к сватовству. Раз-другой Иона им поддавался; только всегда выходило, что матчмейкеры норовили сделать митцву кому-то другому, но не ему. На свидания 'вслепую' он шел как на изнурительные интервью по трудоустройству, от чего любого нормального человека-иммигранта заранее воротит. Особенно, Иона, в общем-то мягкого склада человек, не терпел, когда его принуждали - 'пушали'. Какая-нибудь голосистая Роза не просто приказывала записать телефон, но сурово предупреждала: _ Это от самих Променадовых, динаму нам не крути! В такие дни даже у себя дома Иона не мог отойти от телефона. Роза накаляла аппарат ежеминутно:_Не позвонил, шмок! Сейчас же набирай номер, договаривайся и доложи!

     _Не хочу. Нет! Никогда!_отрезал Иона; но все-таки звонил, договаривался, шел на встречу, как на закланье. Однажды, совершенно по-хамски не перешел улицу, увидя ждущую его женщину, помахивающую, как условились, газетой Новое Русское Слово.


     Агруйс и сам давал объявления в иммигрантских русских газетах. Писал, слушая советы знатоков - ...американец (приманка)... устроенный(!)... могу починить тостер (юмор?)... На неделю от звонков не было отбоя, хоть съезжай с квартиры. Звонили пенсионерки и пионерки, в массе своей, нелегалки с просроченной визой, бедолаги из Кустаная и Костромы с просьбой 'хотя бы временно остановиться, переночевать.'


     Умудренный годами Фрид отчаялся иметь дело с Агруйсом. -- Не знаю, кого ты ищешь. Я, лично, последователь исторического материализма -- хватай все, что движется; тащи под себя, потом разберемся. Так бы каждый -- подавай ему бабу нерожалую... Снижай, мэн, стандарты, не зарывайся... На себя посмотри -- Рудольф Валентино нашелся!


     Иона смотрел на себя в зеркало -- и что же? Худенький, складный, деликатные черты лица, голубые глаза, золотистый пушок... Не дурен. Не совсем Роберт Редфорд, но в этом же роде. Он понижал стандарты, ниже некуда. Объяснял, что не в красоте, в конце концов, дело; чувствовал, что кривит душой. Тогда говорил, что он себя знает и что, если пойдет на компромисс, выберет не по своему вкусу, то будет несчастным на всю жизнь. Другого человека так же сделает несчастным. Будет тосковать, сокрушаться. Навек в луже лжи. Съест себя поедом.

     -- Самое страшное,--говорил Иона, -- соединиться только по соображениям долга и порядочности с 'хорошим человеком'. Еще страшнее -- самому оказаться в должности номинального 'хорошего'. Не дай-то нам Бог.


     В своих дебатах с Фридом Иона пришел к несколько неожиданной для себя самого формуле, что для него, красота, -- это русская женщина. Нет, не славянский тип. Мало ли в мире красавиц славянской внешности_скандинавки, ирландки... Иона их одобрял, но, опять-таки, когда в них просвечивала женская русскость, не требующая перевода, знакомая с детства. Не исключено, что в нем говорил родительский стандарт, инстинкт места рождения. Что касается внешних составных элементов привлекательности-- у Чапека бравый солдат Швейк разглядывает стены тюремной камеры, где были намалеваны 'женские части'. Таков всякий мужчина, любитель играть в Инженера-Конструктора. Без сомнения Иона, как многие другие, соблазнялся 'частями', фантазировал на предмет искристых глаз молодой Тейлор, скул Роми Шнайдер, дынно-банановых округлостей Мерилин...-- добра в мире много, прикидывай-выбирай. Но хотелось ему при этом, чтобы плоть оживлялась чем-то таким... Бесплотной магией. Скажем, Иона любил открытые девичьи лица, ветер в льняных волосах, теплый, задумчивый взор... Нет, то опять случайные мелочи. Мы здесь имеем дело с метафизическим сюжетом. Словами Иона так и не смог обрисовать свой тип. Давал только понять, что девушка его мечты может быть любой и разной, далекой от принятых эталонов красоты, но при взгляде на нее он должен чувствовать прилив счастья и желания жить. Бедный Фрид порывался рассказать Ионе свое_ как он в свое время влип с такими 'приливами'; какой красоткой была в девках бывшая его жена! Не тут-то было, Иона не прерывался.


     Иона держался мнения, что 'красота' вообще -- пустой звук; она исключительно в глазах наблюдателя. Два момента особенно осложняли Ионин выбор.Во-первых, его, так называемый, половой антисемитизм. Даже знаменитых Розанн, Нанни, Мидлер и Страйзанд он на дух не выносил. Липкие, цепкие, они выпрыгивают на тебя из экрана. Только в Америке могут распускаться такие туберозы. Не на российской планиде. Вторым свойством, о котором Иона искренне сожалел и не распространялся, было то, что он, в принципе, как прискорбную ошибку мироздания, не мог простить женскую некрасивость.

     Ну не дикость ли? -- Спрашивали его.-- Что делать некрасивым прикажешь?

     А что делать больным, неизлечимым? Таки плохо, -- отвечал Иона. -- Я ж говорю

     исключительно о себе. Невелика потеря. В мире кроме меня есть люди.

     Вот, такой человек. Что с него взять, если, по его словам, ему ни разу не попадалась красивая владелица парикмахерского салона. Оставляли равнодушным журнальные фотомодели; его тошнило от прилизанных кукол дневных американских теленовелл , ориентированных на вкусы домохозяек.

     Агруйс допытывался, бывало: -- Объясните, правда, что выбор на всюжизнь следует просчитывать на бухгалтерских счетах? Прикидывать -- окей, в данный момент цейтнот; поскольку лучшего не нахожу, попробую, что подвернулось. Не понравится --переиграем...


     На Иону обижались, считали, что он разыгрывает из себя дурака. Одно было бесспорно_ в Америке, как нигде, сложно дело с личным устройством. В США, по мнению не только лишь одного Агруйса, давно возникла мировая империя оголтелых женщин. Не случайно американцы ищут себе жен и наложниц на краю света, где по-беднее, по-отсталее прогресс, куда американский вирус еще не докатился. Многомиллионый этот растущий бизнес именуется порно-туризм. Агруйсу такое не подходило. Ему совесть непозволяла отправиться в Бангкок или Сан-Пауло, чтобы за смешные деньги, за один, прописью, доллар в день гулять и бедокурить. Как не стыдно играть на чужой беде! И зачем вам таиландская нищета? С переменой международного климата, говорили ему бывалые люди, не проще ли_ не мудрствовать лукаво и посетить свою же покинутую родину.

     Так он и решил. С чеховским возгласом -- В Москву! В Москву! Иона взлетел.

     В Москву за невестами сам Бог велел. Еще с румяных купеческих времен.


     С магистрали, ведущей от Шереметьевского аэропорта, на вьезде в столицу открывался прекрасный вид на недавно возведенные известнейшим ваятелем монументы. Прежде всего -- в окружении фибровых эмигрантских чемоданов, зонтиков и саквояжей возвышался громадный баул, на котором сидела маленькая еврейская пионерка с большим скрипичным футляром в руках. На панели золотом -- Пионерам эмиграции признательное человечество!

     Другое, в стиле модерн, кубистическое сооружение являло застывший в бронзе и камне водопад кирпичей. Рассыпающуюся стену.Интересная задумка. У цоколя -- коренастая фигура разрушителя, похожего на Щаранского, вытаскивающего из стены основной, несущий кирпич.

     Надпись гласила:-- Вам, Родоначальникам Перестройки!


     Стояла ранняя весна, первое забытое тепло после российской темноты и льдов. В такие дни женщины даже самых пуританских воззрений чувствуют себя обнаженными и, не желая противиться природе, прямо смотрят на тебя голыми, голодными глазами. Так же чувствовал себя и Агруйс, втянувший в себя носом родной апрельский дурман, готовый, против своего обычая, влюбиться в телеграфный столб. И здесь, Москва, сводница, сыграла свою роль как нельзя лучше. Хотя не совсем уж случайно некая Шура Шаповалова приехала в тот день на электричке из Раменского, как раз, когда Иона прогуливался неподалеку с приятелем-поэтом Родионом Немалых.


     Родион, цыганского вида, действительно немалых размеров человек, подготовил эту, как бы случайную встречу. Он был знаком Ионе по творческим встречам, организованным в свое время в подмосковных пригородах журналом "Клубная Работа и Художественная Самодеятельность". Агруйс вел музкружок, а Родион был кружковец-поэт, подающий надежды.


     Итак, по распускающейся весне, на знаменитой площади трех вокзалов Иона увидел Шуру.

     Увидел и безаппеляционно одобрил. Такого с ним никогда еще не случалось. Как они и условились с Родионом, Шура стояла недалеко от Казанского вокзала, у оранжевого с черным конфетного киоска франкфуртской экспортной фирмы "Гешмекен Штюк", ела эскимо на палочке и беседовала с толстой фиксатой девкой. Та сидела в распахнутой "Тойоте", курила и сонно что-то рассказывала, пока ее муж, негр, загонял в машину разгулявшихся вместе нажитых черномазых детей. Срывая голос, бедный негр кричал:-- Колька, блядь...Вовка, блядь... И дальше - все непонятное на замбези. Сама молодая мамаша, Шурина собеседница, ноль внимания на инциндент, говорила, округло окая и растягивая слова:-- ...а сноха мне тута и пишет из Новой-то Зеландии, што у нея...


     Разговор оборвался на полуслове. Потому что, увидев Шаповалову, Агруйс, поздоровался, взял Шуру за руку и так и не отпускал, кажется, до времени их совместного отлета в Ныо-Иорк. Что за чудо могло произойти со столь привередливым Агруйсом? Пресловутая любовь с первого взгляда? Иона старался ответить на мой вопрос, не мог. Я его, кажется, понимал. Мы, как правило, тщательным образом задним числом анализируем свои ошибки или потери; удача, всякий раз--остается загадкой. Самим ее предчувствием, мы с готовностью опьяняемся, ныряем в удачу, как в омут, боимся сглазить расчетом.


     Шура, изумительно легкая, стройная, в коротком ситцевом платьице, никакой вам косметики, выглядела как всеобщий мужской идеал --прекрасное дитя природы, не знающее себе цены. (Оба эти требования равно необходимы.) Как она встряхивала волосами, как платье любовно следовало за ее телом, как перемигивались ее коленки -- все нравилось Ионе. Причем, вечный скептик, он не мог обнаружить ни малейшего Шуриного движения, финта_такого, чтобы нарочно понравиться ему, иностранцу, американскому 'жениху'. Такая подчеркнутая небрежная независимость, почти что граничащая с безразличием _ как есть, так и есть, оказала на Иону эффект воронки, втягивающей его с потрохами. Родя предложил пойти посидеть, шикануть в "Макдональдсе", но Иона выбрал ресторан французской кухни; и, оставив семейство с "Тойотой", они пошли пировать.

     Позже сидели в гостиничном номере Агруйса, пили разноцветные тягучие ликеры и, с пьяных глаз, открывали друг другу душу. Родя рассказывал, что закончил девятую книгу стихов, что не только в Раменском, по всей России знают и любят его ныне знаменитые строчки: -- И я когда-нибудь уеду заграницу.Найду уютную, культурную страну... Шура Шаповалова довольно остроумно подставляла:_ ...вареную, клубничную, соленую... Шура даже напевала эти слова, шутливо меняя определения страны назначения. Они, вдобавок, поспорили, что главнее -- 'свободную' или 'богатую'; и Родя довольно цинично заметил, что в свободную Монголию никто бы никогда не рвался и настаивал на своих дипломатично сбалансированных строках.

     Агруйса, с его американским паспортом, настоящая дискуссия особенно не занимала; серьезно выпив, он шептал Шуре, что не отпустит ее вовек; а та все-таки желала докончить тему, рассказывала с обидой, что раменские прорабы в Управлении, где она служит нормировщицей, грубы и некультурны, что ей залили мазутом практически новые туфли, что в автобусах толкотня, что еще в позапрошлом году она прямо заявила главбуху -- не пересадят из проходной, где жуткий сквозняк, сэмигрирую ко всем фуям -- пишите письма!


     _Ты извини, -- наступал на Иону Родион, -- но ваша Америка уже не пляшет у нас, как бывало. Штаты ваши -- уже у нас не номер один. У нас тут теперь вроде НЭПа. За барышами ваша заграница к нам сама привалила. Но, в случае чего, _ добавлял Родя, _ я завсегда готовый.


     В Америке Агруйс скоропостижно женился. Несколько раз привозил он Шуру в Фар Рокавей,, где его мама и двоюродная тетка 'имели замечательные жилищные условия'. Шура очень туда не любила ездить: -- Пялются и пялются, будто на смотринах. Иона ее с готовностью понимал. В общем и целом, с первых своих дней в Америке, Шура, даже не зная английского, явно предпочитала находиться среди американцев.Русских же, наоборот, избегала или старалась при них помолкивать в тряпочку, оставаясь, по возможности, незаметной. Американцы с Шурой невозможно любезничали, превозносили и обхаживали, то есть понимали Шурину красоту. Свои же, вот до чего подозрительный народ, следили, ловили каждый ее жест или слово и как-то сразу понимали, будто прочитав в отделе кадров ее личное дело_что гражданка Шура Шаповалова, родом из Кандалакши, с незаконченным средним, что у нее были ципки, чесотка и два аборта... Все знали русские, раздевали, как голую, чтобы в конце концов хмыкнуть и перестать замечать в упор.


     Видеться Шура захотела только с одною своею землячкой -- с Килей Крючковой, довольно успешно устроившейся в Нью-Йорке. Интересная из себя Крючкова подавала полотенца в мужском туалете фешенебельного отеля " Ритц", и у нее уже имелось три перспективных покровителя. Шура и Килька наплакались, наговорились до утра.


     После свадьбы Шура наотрез отказывалась ездить в далекий Фар Рокавей. Агруйс отправлялся сам. Находил всю честную компанию 'сеньоров-ситизинов' у главного входа 'прожекта' - корпуса, сравнительно новой постройки, похожей на ведомственную гостиницу или на райбольницу.

     На трубчатых пляжных стульчиках вдоль фасада сидели соперничающие кланы женщин. Чем-то удивительно схожие, они, с некоторыми вариациями, воплощали усредненный типаж благовидной, ухоженной дамы, производства Майями Бич, Флорида. Кокетливые солнцезащитные очки, загарный крем по лицу и обецвеченный голубоватый пышный начес а-ля мадам Помпадур. Между кланами циркулировало, на Ионин взгляд, из ряда вон неприличие -- морщинистая старушонка, задиристо встревавшая во все разговоры, про всех все знающая, на все имеющая окончательный приговор.

    

... ... ...
Продолжение "Агруйс-красивист" Вы можете прочитать здесь

Читать целиком
Все темы
Добавьте мнение в форум 
 
 
Прочитаные 
 Агруйс-красивист
показать все


Анекдот 
Бомж подходит к двум студентам, идущим по улице... Один категорически отказывается дать ему денег, другой порылся в кармане - и дал бомжу несколько рублей.

- Зачем ты это сделал?! - спрашивает первый. - Ты же знаешь, что он всё потратит на водку!

- А мы?..
показать все
    Профессиональная разработка и поддержка сайтов Rambler's Top100