Вход    
Логин 
Пароль 
Регистрация  
 
Блоги   
Демотиваторы 
Картинки, приколы 
Книги   
Проза и поэзия 
Старинные 
Приключения 
Фантастика 
История 
Детективы 
Культура 
Научные 
Анекдоты   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Персонажи
Новые русские
Студенты
Компьютерные
Вовочка, про школу
Семейные
Армия, милиция, ГАИ
Остальные
Истории   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Авто
Армия
Врачи и больные
Дети
Женщины
Животные
Национальности
Отношения
Притчи
Работа
Разное
Семья
Студенты
Стихи   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Иронические
Непристойные
Афоризмы   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рефераты   
Безопасность жизнедеятельности 
Биографии 
Биология и химия 
География 
Иностранный язык 
Информатика и программирование 
История 
История техники 
Краткое содержание произведений 
Культура и искусство 
Литература  
Математика 
Медицина и здоровье 
Менеджмент и маркетинг 
Москвоведение 
Музыка 
Наука и техника 
Новейшая история 
Промышленность 
Психология и педагогика 
Реклама 
Религия и мифология 
Сексология 
СМИ 
Физкультура и спорт 
Философия 
Экология 
Экономика 
Юриспруденция 
Языкознание 
Другое 
Новости   
Новости культуры 
 
Рассылка   
e-mail 
Рассылка 'Лучшие анекдоты и афоризмы от IPages'
Главная Поиск Форум

Малахов, Олег - Малахов - Inanity

Проза и поэзия >> Проза 90-х годов >> Малахов, Олег
Хороший Средний Плохой    Скачать в архиве Скачать 
Читать целиком
Олег Малахов. Inanity

---------------------------------------------------------------

© Copyright Олег Малахов

Email: omalakhov@acceur.com

Date: 18 Jul 2003

---------------------------------------------------------------



     Это повествование полностью до последней детали основано на реальных событиях, происходивших в реальное время, и происходящих сейчас. Участниками являются известные персоналии, однако в тексте кое-где их имена искажены, или по совершенно справедливым причинам не указываются. Однако независимо от этого, каждый из персонажей в праве соотноситься с прототипом, с которым вы сами его будете ассоциировать, более того которого вы сами придумаете, или всего лишь с проекцией вашего собственного "я". А вами может быть кто угодно, вплоть до того, что вы вообще можете по каким-либо причинам отсутствовать.
* ЧАСТЬ I *

     Loveful-loveless


     Когда приходишь без рук в рукавах и грозишь пальчиком, который уже давно никуда не входил, и нет ему прощения, и нет у него окончания, и нет его внутри, потому что он глупый и не опытный, ему бы сделать чье-нибудь человеческое желание, и нет его, и не может быть, и он сам знает об этом, но только ему об этом не стоит говорить, иначе он превратится в дикобраза, потому что он им был всегда, жизнь закончилась. Но не его. Но нет его.


     Лично это никого не касалось, лишь облизываться могли две девочки, когда смотрели на яркий экран, влекущий тонуть в нем, с картинами их влажных тел, которые возбуждали даже продюсера, пересмотревшего множество откровенных сцен, покупая актеров и актрис. Его больше привлекали актеры, но при виде материала недавно появившихся в студии девушек ему не терпелось искать им применение.


     Одна уже сидела у него на руках, произнося: мне мама говорила, что у мужчин твердеет между ног, если попка девушки оказывается у них на руках, но я сижу у вас практически между ног, и мне мягко, вы удивительный человек, я вам спою про луну, которая никогда не светит.

     У другой были светлые трусики. Кофе, который заваривал друг продюсера, не освежило состояние мозгов ни одной из девочек. Каждая была готова к подвигу во имя страдания вечного. Ни одна не страдала, а рассказы подруг надоели, действовали на нервы пагубно. Хочется выиграть на скачках, и хочется быть самым быстрым жеребцом, который не может иметь потомства, о котором думают, что все, что ему остается, -- это скорость...бешеная и непоколебимая. Девочки знали об этом, и их беспутная осада продюсерского полового члена была искренней и человечески оправданной, любовной.

     Другая -- она забавная. Откуда-то взяла слова о могилах и черепахах. Как можно было остановить ее, когда в ее руках таились неведомые знания о расположении эрогенных точек, и руки ждали стонов раскрытых от безумия ртов, которые называли их своими детьми.

     А первая уже успела познакомиться с другом продюсера, и, зная его имя, легко смогла программировать его разговорчивость посредственными вопросами, раскрепощая его, позволяя его сознанию реагировать на тайные танцы собственных мыслей, расслоившихся, и, устав от секса, он поцеловал свое отражение в зеркале, и стер губную помаду со своего лобка.

     Ей не удавалось быть той, кто не мог воскресить желание, и продюсер уже не мог сдерживать себя. Выдержал последние пять секунд, и купил их кино.

     Грамотно расставленные ноги уже не могли привлечь продюсера, красиво вылизываемый половой орган превращался в тяжесть любого произведения, а не раскрепощение плоти.В

     Гимном молоденькой парочки в смотровой звучали трепетное потрагивание телесной запретности и вздрагивание участков былой нетронутости. Девочки рисовали мокрыми кисточками на груди, увлажняя соски, вымышленные узоры.

     Друг продюсера небывало выпрямился и с замиранием растерзанных нервов поглощал сцены на экране.

     Что они хотели этим сказать -- делились его глаза обеспокоенностью с продюсером. Они называют имена твоих неосторожных увлечений, -- недолго думая, продюсер отводил дружеские взгляды. В его странах, выдуманных и не раскрашенных до поры созревания стен и дистанций, не плодились искренние порывы и впечатления молоденьких девочек, которые намереваются не утратить свою неподвластность растлению нежности желания.

     В брюках у продюсера первая уже нашла некое неоднозначно безвольное, но внутренне жаждущее активизации образование. Прикасания к структуре подавленной, но оживающей, глажение ее неопределенной поверхности, проба вкуса ее непрерывной невостребованности чаровали другую. Она пела ласковые партии ангелообразной оратории. Друг продюсера присоединялся к ней. Тоскливо, но небезнадежно, выглядел продюсер, ошеломленный человечно странной чувственностью цветущего милого женского создания.


     В небольшом сакраментальном чувстве закрылись все двери .. всегда одна была открыта, но все исчезло в сотворении нового мира, служащие которого сказали неудобоваримые слова, и о них все забыли. Но они вплывали в мозги и не делали шума в голове, просто жили.

     В В В В В

     ***


     И посреди фойе станции метро бесконечно и безотчетно порядочный человек, осознав насколько пагубно может сказаться присутствие неоднородной единицы в городе чудес и перевоплощений, дабы проучить непослушную девочку, схватил девчонку за божественно хрупкую руку и, подведя к стене около кассы, прижал бедненькую нарушительницу городской благопристойности к стене, и, ощущая свое право раскрепостить свое безмерно целесообразное и основательное желание, освободил от удушливого пространства брюк основание своего чудотворящего органа, и показывая маленькой оскорбительнице его налитость и свежесть, заговорил: видимо, давно ты желанием горишь, и не подозреваешь об этом, и будто нарочно заставляешь меня подъять тебя на своем выпрямляющем мораль невежд, посещающих город и нагло игнорирующих его устои, инструменте. Он задрал ее легкую светлую юбочку и сорвал тонкие трусики, подаренные ей родителями, скучающими и в снах своих лелеющими свою девочку. А порядочный человек не хотел видеть сны, он жил удивительной реальностью и мог ее раскрасить в радостные цвета маленькой прижатой к стене преступницы, волос ее, в краски рта и глаз ее, в ее впадины направить свои желания мог он, справедливый. И направлял он, и на путь истинный ее наставлял, и сквозь боль ее и стенания у сводов застенок метрополитена, будто в зазеркалье направлял ее; как приятно было согражданам его наблюдать таковые упражнения хранителя порядка в день, горящий движением, видеть его сочетающим полезное с приятным, производящим до банальности закономерные действия. И было, он произносил характеризующие маленькую вредительницу словечки, и подзадоривал себя, любуясь ее телом, не фальшивым, но с неверными и незаконными представлениями о всеразумеющемся светлом городском устройстве. Он был неутомим, и находил все новые возможности смирить ее распущенность, неведение обратить на понимание своей миссии. В растроганной и распростертой ее телесной плоскости и он обретал все больше новых доводов и вводов. И мышцы тела ее выдерживали с трудом, страдая от непосильности познания его стремительности в распарывании ее не обремененной величием нового воспитания системы мыслей и ощущений, наполняя новые отрывки тела ее своей громогласностью и, опуская ниже ее, уже не стоящую на ногах, он вплескивал эмоции объективного желания вразумить все и вся внутрь мозгосодержащего ее сосуда. Она не знала, как нужно обходиться с источником его умозаключений, но верно двигал он ее бессознательно раскрывшиеся губы, готовые познать, как можно больше, но неимоверно грубо узнававшие вкусы и отчетливость действий порядочного человека.В

     Повернись ко мне спиной -- резкость его движений отражала его неуемную увлеченность в облагораживании бесстыдницы. Его преданность принципам четко говорит о том, что он добьется своего, и цель ведь оправдана. Бесспорно, она, маленькая паршивка, глупенькая, оценит его рвение. И всестороннее погружение ее в состояние истинности поведения, казалось, будет непрекращающимся, все более разгорающимся процессом. И он, действенный представитель спасительной городской безукоризненности, действительно зажигался и вытворял сногсшибательные трюки.

     Вскоре, место внедрения истины в поначалу невосприимчивое пространство девичьего естества, переполнилось запахом свежевыстраданной идеи, распространяющей аромат своего присутствия далеко за пределы подземелья, и старатель изобличения заблуждавшегося молодого женского своенравия и наполнитель беспрекословно впитывающей полости юного женского организма единственно разумным потоком систем, формирующих истину, удовлетворенный безупречно выполненной работой, покинул опустевший зал станции метро. Принявшая его, еще оставалась на месте, ошеломленная и не приходящая в себя от переполненности каждой своей частицы еще не упорядоченным миром знания.


     Вы, наверное, стихи пишете, интересовался мальчик, склонившийся над жертвой. У вас в глазах нет вопросов "как дела, ничего". Мне казалось, что только в вас слишком много воды не для утреннего душа девочки из соседней квартиры. У вас в глазах она купалась, как в зараженном море, в бухте Каспия.


     Капс психовал, счастливые люди не нравились ему. Он не мог определить, каким местом они получают оргазм. Безобразие.

     Я бы не видел твоего лица, если бы все шрамы, которые появились у меня на лице за последнее время затянулись. И опротивел бы тебе. Я помню тебя, когда ты взрывалась внутри разнообразных детей. Как того мальчика с плюшевым мишкой в руке разорвала на мелкие частицы, помнишь...и где рука его потом, смешанная с плюшем приземлилась? Где? А он тебе показывал свои рисунки на асфальте.

     А ты могла.. От любви могла все. Готова ко всему. Была. От вдохновения. Мокрая от волнения. Могла застыть в пространстве голом и необузданном. С гневом смотрела на вариации своего разбрызганного мозга.... азгул какой-то. Из ничего.


     Иду к самому великому человеку. С грузом тревог. В припадках, вспоминая былое. аздетой душой лечу. Падаю. А любил ли? Открываю себя в начале песка. В немыслимо загадочном звучании "Je t'aime" на экране. За экраном стоит она. В ней узнаю себя. Маленького и тоскливого. Узнаю заплаканные чистые глаза. В трусах. Беспомощный. Без цветов, как обычно. С фотоувеличителем в кармане. С дыркой в кармане. С сигарой во рту. Без рта. С распитым бокалом, летящим на пол. Мраморный.


     егулярно хирург встречал свою дочь, когда она прилетала к нему из Испании, Италии, Китая, Перу, не перечислить. В белоснежной рубашке с ярким галстуком. С поцелуями в аэропорту. С соком из свежевыжатых апельсинов на заднем сидении несущей девочку домой машины.


     Но сегодня он спешил в поликлинику, руки потели, и руль превращался в ртуть. Мухи облепили лобовое стекло. Если ты хочешь опять жить с верой в странствие душ, засыпай в ворсе своего любимого кресла, после работы с газетой и новостью о том, что мир постарел. Она не могла не приехать, и ему не терпелось с ней увидеться, но, даже распутывая паутины дежурств в поликлинике, Пьер надеялся сменить себя Агнессой, но она умерла у него на глазах, когда делала операцию пострадавшему от туберкулеза в прошлом веке. У нее в глазах уже таилось предчувствие смерти. Ей был благодарен излечившийся от дистрофии мальчик, выросший и покоривший пьедесталы бодибилдинга. Только почему-то Пьер хотел, чтобы она была здесь, как всегда спрашивая: смоем напряжение? -- на что он порой отвечал, что завтра приезжает ОНА, или смывал напряжение в винном погребке Сержа в пяти минутах расслабленной ходьбы от поликлиники. Просыпайся, Джордж. Насмотрелся Лео Каракса. В голове окрыленность сознания, не за чем приходившая любовница пленилась тобой, и, пронизана твоими губами, лишь заплакала на твоей груди, и, не услышав биения сердца, сама закрыла за собой дверь. Мою. Зачем он думал об этом, думал. Оставил бы тайной все, чтобы она не разглядела в его голом взгляде истерзанную душу, свою. Просыпайся, Джордж. Уже все ушли на работу. Помоги Пьеру. Он видел сон, как она приезжает. Из той страны, в которой она целовалась с загадочным моряком, не знавшим своей национальности, и искавшим страну своих предков, показывала Пьеру свое розовое небо, в котором накапливались образы ее снов, и Пьер боялся опоздать.

     Ее имя звучало легко и уносилось вдаль. Его не произносили, его дышали, им становились парусники и воздушные змеи. Это имя ветер пел, и я.

     Поцелуй меня. Между ног. Не обязательно, но я умру. А ты так и не оставишь следы своей помады на моей светлой груди, или укуси меня, хотя бы мой палец, оближи и укуси, как только захочешь, или, нехотя просто поцелуй мои губы, погрузи меня в свои губы, обними губами и заставь утонуть, проведи рукой по моим бедрам. Не стесняйся. Обласкай меня словом. Не так уж это и сложно. И приди домой. Я хочу там на нашем кресле. Старом и рваном кошками. Сделать тебя своей принцессой. Это все наш дом. И в нем нет занавесей. А свет не покидает его и по ночам. Это светлячки собираются вокруг нас, обнимающих гладкие тела друг друга. И мы слепнем от света. Я бы хотел видеть нас издалека, далеких от нас, лицом твоим. Я бы назвал нас параноиками, но мы заслужили это. Ты проговаривала тайные заклинания в уши гениям. Я виделся им в снах. Мы занимались любовью на глазах, ушах, ноздрях, губах, щеках, запутывались в свои волосы, и не могли выпутаться. Иногда я что-то брал твоей рукой, а ты ела что-то моим ртом.

     Ни за что не предавай меня. Ты завоевала меня до того, как поняла, что мне нельзя быть выше тебя. Я не противостоял тебе, лишь открывал свои сердца тебе, одно за другим. Когда меня спасал Пьер, тогда Агнесса еще была жива, и лечила мальчика от дистрофии. Такое бывает только раз в жизни, Агнесса заботилась обо мне, готовила мне пюре, и я спал у нее на руках, теплых. Такими ласковыми были только руки проститутки, которая запоминала имена своих клиентов, и убедила меня в своей безграничной любвеобильности. Друзья приезжали ко мне, и привозили мне любимые конфеты, пиво пить не мог.


     You're fashion. The sentiment of latter Devonian void of time covering my eyes with pure grace. I feel your gasoline in veins burning of being helpless, do greatest testimony, minor mine ... my infection.


     Это меня привезли в поликлинику, когда Пьер еще спал в предвкушении встречи своей девочки. Ему позвонили через полчаса, осознав, насколько безнадежно предпринимать что-либо без него. Я слегка скучал, вспоминая Агнессу, но знал, что она не придет, не откроет мне воздух палат моих беспамятств. Лишь Пьер сможет позаботиться обо мне. Я сам видел его доченьку, прилетающей из странной страны, в окне, или во сне. Как всегда. Обижался на графики ее путешествий. Как сделать так, чтобы она опоздала, и Пьер успеет. Но еще привиделось мне, что она не использует вазелин, когда кто-то дырявит ей анальное отверстие. Пьер видел только ее бесподобие, и жгуче целовал ее щеки и лобик. Я мог ошибаться. азные видения посещают меня, может быть, я заболел анальными фантазиями. Дыхание окна становится ярче. Предчувствие, что Пьер становится ближе. Он никогда не любил Агнессу, лишь в перерывах между операциями. Или на радугу смотрели вместе. Detruding hormones from inside they used to imagine stories of unknown smiles and very polite coworkers had in mind they were more than friends. Losing patience Pier got older and Agnes smoked too much in rooms unventilated. I dreamt how I unveiled their secret infatuations.

     I'd love to masturbate seeing Agnes and Pier together, how they speak to each other cherishing. No. Suddenly I make rather wrong supposition. Relieve me. Give me life.

     (Я подниму тебя на высоту, не доступную мне. Выпью океаны всех времен и погружу поцелуем в твои глаза. Когда тебе надоест небо, я сотворю твою любимую сферу. Материки всех планет умещу на твоих ладонях, нежных, миниатюрных, гладящих мое лицо, улыбающееся, любящее.) азволновались...


     Выждав момент, Пьер повернул на площадь Клико, с нее всегда можно было выехать на аллею Понтификата. Принимая по дороге пантетеинфосфат-аденилилтрансферазу, он ждал встречи со мной, он уже пытался предугадать, что я ему скажу. Или о чем я буду молчать. Ему не хотелось, чтобы я предсказывал ему его будущее. Практически я был вне его разгаданных историй. Я говорил о молитвах, о странных идеях, о значимости чьей-то песни. В дальнем углу комнаты, в которой Агнесса обычно проводила сеансы доверительных отношений, истощала мой переполненный фантазиями поток неосознанности, он иногда притворялся мной и повторял мои слова и выражения, не выходил из комнаты до тех пор, пока не становилось душно, и Агнесса не проговаривала последние стандартные настраивающие на принятие лекарства словосочетания. Когда заканчивался язык, он уходил, иногда, не всегда, иногда он встречал дочь, чаще из Бразилии, она любила Бразилию, я ее видел любящей маленьких детей у подножия Иисуса. Мистифицируя ее полеты и кодируя ее воспламененные взгляды внутрь молодых неотразимых пижонов, я угадывал ее восторги и влюбленность в то, что в народе называется жизнью. Смотрела телефильмы в гостиной, и была специальной девочкой для него, укусившей ее сердце, не спросив ее разрешения. В народе она уже забыла, как называется то, во что она влюбилась.


     Медленно погружаясь в воду блошиного озера, я подумал, что, если бы я не умел плавать, то мои нервы бы напряглись, и мне было бы легко почувствовать приближение смерти, смелое, смелой. Воду смело смерчем, я раскрыл розу под водой, но праздник любви не удался, символы превратились в митинг на улице, в петтинг в подъезде. Пьер уже был не рад, что Агнесса умерла так рано, хотя он всегда ее жалел, но на этот раз, он любил ее.

     Пьер воодушевлял меня лишь своими стремлениями ласкать свою ленивую девочку, стремящуюся вернуться домой в ожидании нового предложения. Не сукой ли она была, отказываясь слушать его советы. Однажды она потерялась в метро; оно для нее стало вдруг Токийским, отчасти соединяющимся с Лондонским, и, в конце концов, бесконечно тянущимся в сетку Нью-Йоркского. Пьер искал ее, не находя слов, описывая ее пассажирам, пытая их, а я видел их смеющимися. Тогда она поняла, насколько необходимы ей странствия, и она не пыталась найтись, а в японских словах она находила звучание голосов своих любимых кукол, в говоре англичан она различала гамму словарного разнообразия этикеток кофейных пачек и правдивость сообщений телевизионных каналов, которые Пьер смотрел вечером и утром, когда выдавалась свободная от мыслей минутка. Она решила послать Пьеру письмо, но для этого ей нужно было научиться писать, хотя бы выучить алфавит, а она даже разучилась произносить слова на родном языке, как будто он чаровал ее лишь во сне, и исчезал, когда она просыпалась. И еще она поняла, что опоздает на самолет, если не вспомнит, где находится ее мозг, и кто в нем поселяется. Картины из своей комнаты она унесла в своем ребенке, которому еще не довелось родиться, но он станет великим художником.


     Башня Tower. На мониторе хранился мониторинг. Полна надежд, она сливалась с миражами бумажной индустрии, неравномерно распространяющимися на континентах ее интересов. Она успела погрузиться в самолет, и Пьер оставил тело свое в бассейне, глаза вынул, и успокаивал себя лишь тем, что теперь все равно ему не увидеть ее. Лучи Багамских островов -- все, что у нее оставалось. Так далеко она еще никогда не улетала. Она посетила приют, в котором содержались дети Пабло и Марии, они не пили алкоголь, как их сверстники, они облизывались, когда нянечка приносила им кокосовые орехи, и разбивала на их глазах, сок проникал в глаза, и они начинали видеть свои выступления на сценах древней Греции. А она прилетела и посетила приют. Она думала, что Апулей не встретит ее, спускающуюся по трапу. Она ошибалась в очередной раз, когда уверилась в своем безрассудстве, протирая глаза, и не узнавая Апулея. Он носился вокруг нее, не испытывая стеснения, а она не могла верить, как льдинка, боящаяся растаять, когда зима уже завершается, но оставляет надежду на последние морозы. езонным было бы подождать его в VIP-зале. Но Апулей неожиданно увлекся некой латиноамериканкой, оставив позади Климентину.

     До остатка.

     аскат грома в морге. Гастроном -- напротив. И замкнутость непреодолимая. аспушив волосы, рюкзак с карманами. Останови inanity.

     ....

     ......

     ...

     ..


     Ночью Климентина не могла спать, ее крик никто не считал человеческим, токсинами заполнялась полость рта Климентины, эманацией называла она поведение своих соседей. Она кричала моим голосом, моим нутром. Ей нельзя было доверять мечты моей молодости, она их раскрасила в свои буйные краски, чувственные и несмываемые. Без касаний и без дыхания вплоть до состояния затухания, в эпилепсии, смешивая расстояния, Климентина разбивала мои мечты, и топтала осколки или сжигала обрывки, доедая и перерабатывая все вкусное, что покоилось в трюмах моего маленького кораблика, в парусах которого она спрятала мертвую чайку, отдав ей свое имя. А когда я спрашивал у нее, умеет ли она плакать, рыдал сам, утираясь ее платками с вышитыми на них ласковыми сердечками. Упиваясь созерцанием моей грозы, Климентина говорила со своими любимыми игрушками, и впоследствии от меня ничего не оставалось. Ее куклы оживали и отрезали разные части моего тела, и дарили своей хозяйке, а коала преподнесла ей мое сердце.

     Апулей мучил себя попытками влюбиться. Латиноамериканка до поздней ночи рассказывала ему о своей бабушке, которая видела совокупляющихся пантер каждое утро, ожидая рождения девочки.

     есурсы страны были чрезвычайно бедны, реставрационные работы проводились медленно и не вдохновенно. Когда Климентина побывала здесь впервые, ей рассказывали про меня прохожие: Он прекрасно учился в школе, не дрался с собутыльниками из всех школ, которые он посещал. Концерты его нравились супермоделям, он сношался с ними в гостиницах, в которых он жил, их приветствовали его коллеги по группе и наполняли их бокалы вином, а свои заливали виски и водкой, напивались и любили друг друга, ему не терпелось выпустить новый сингл, ему всегда хотелось этого, каждая новая песня ему казалась намного лучше предыдущей, но любил он их одинаково. Он обсуждал с Лари будущее музыки и не верил Алу, который уверял его в том, что она иссякла, больше нет. Но Лари был для него лишь хорошим собеседником, а понять его могла лишь Лаура, которая играла с его сердцем в "скорую помощь", и в бейсбол играла его головой, и он так хотел.

     Не дозвонился в аэропорт, и рейс не задержали, Пьер, не думая о Климентине, расправился с пробкой на бульваре Клише, и въехал на стоянку больницы. Под капельницами пленные плевались пеной. Пьер небезгенитально делал умозаключения о том, что лучше было бы умирать, нежели попадать в плен к незнакомым производителям пластика. Чертовски жутко ругался Пьер, когда к нему в кабинет заглянул неопытный, резавший безжалостно больных, Груниэль, и попросил посодействовать в операции по пересадке почек пятнадцатилетнему пациенту. Когда-то Пьер будет бояться того, что, если с Климентиной случится что-то, то кроме Груниэля никто больше не станет ее оперировать, если он (Пьер) умрет раньше нее.

     Длинные монологи санитарок на прифронтовой линии выводили из себя и Пьера, и Груниэля. Но война не заканчивалась. Груниэль отправил своему сыну письмо, на него ответил его командир, и Пьер случайно узнал о трагедии в семье своего бездарного коллеги, когда-то незнакомого и смешного мальчишки. Come to my sweet melody. Слышал часто, и упивался своей беспомощностью. А она уже прилетела, и шла по эскалатору, удивляясь отсутствию приветствия своего прибытия Пьером.В

     She desired to hurt somebody with a whisper, I heard it all the time wherever she walked and whenever she broke any silent moment. С Лари было веселее всего, когда он не пытался заучить слова и ноты песен, которые мы исполняли. Though he believed in Anstie's test. And friends had been laughing at his worries. Playing tricks and trying to invent some stupid fearful story of green wine victims. Difficult to remember his hands and genius fingers.

    

... ... ...
Продолжение "Inanity" Вы можете прочитать здесь

Читать целиком
Все темы
Добавьте мнение в форум 
 
 
Прочитаные 
 Inanity
показать все


Анекдот 
пришли как-то Иа, винни-пух, и пятачок к кролику, а у него на столе кости обглоданные на тарелке валяются. Иа спросил, чьи кости- свиньи-ответил кролик. через 2 часа: винни-кролику: "хорошо посидели, только Пятачок рано ушел" (на столе до сих пор валялись обглоданные кости).
показать все
    Профессиональная разработка и поддержка сайтов Rambler's Top100