Вход    
Логин 
Пароль 
Регистрация  
 
Блоги   
Демотиваторы 
Картинки, приколы 
Книги   
Проза и поэзия 
Старинные 
Приключения 
Фантастика 
История 
Детективы 
Культура 
Научные 
Анекдоты   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Персонажи
Новые русские
Студенты
Компьютерные
Вовочка, про школу
Семейные
Армия, милиция, ГАИ
Остальные
Истории   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Авто
Армия
Врачи и больные
Дети
Женщины
Животные
Национальности
Отношения
Притчи
Работа
Разное
Семья
Студенты
Стихи   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Иронические
Непристойные
Афоризмы   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рефераты   
Безопасность жизнедеятельности 
Биографии 
Биология и химия 
География 
Иностранный язык 
Информатика и программирование 
История 
История техники 
Краткое содержание произведений 
Культура и искусство 
Литература  
Математика 
Медицина и здоровье 
Менеджмент и маркетинг 
Москвоведение 
Музыка 
Наука и техника 
Новейшая история 
Промышленность 
Психология и педагогика 
Реклама 
Религия и мифология 
Сексология 
СМИ 
Физкультура и спорт 
Философия 
Экология 
Экономика 
Юриспруденция 
Языкознание 
Другое 
Новости   
Новости культуры 
 
Рассылка   
e-mail 
Рассылка 'Лучшие анекдоты и афоризмы от IPages'
Главная Поиск Форум

Малахов, Олег - Малахов - Liberty

Проза и поэзия >> Проза 90-х годов >> Малахов, Олег
Хороший Средний Плохой    Скачать в архиве Скачать 
Читать целиком
Олег Малахов. Liberty



     Киев - Москва, март 2001 - ноябрь 2001

     Олег Малахов


     Droiture through Pishogue


     Не слишком приветливыми были глядящие вспять, говорили о нескончаемой судороге человечества и не находили слов, когда хотели сказать что-то облагороженное надеждой. Однажды студеный день застал врасплох некое количество граждан, реально оценивающих сложные жизненные ситуации. Они не смогли высказать свое мнение, когда им предложили стать участниками эпопеи вычленения истины путем проведения опытов над неполноценными детьми. Стройной и упорядоченной не могла быть их история, но над ними бесспорно навис......


     ...хронометраж времени.


     День утонул в блаженстве, приближаясь к залитому полуденным светом телу... заняться не чем.


     Меня зовут Гонцалес.

     Я люблю тебя, Доминго.

     И больше ничего не услышали они в открытом настежь вечернем тумане.


     Похоже, что все забыли о той линии, которая проходила по телу реанимированного ребенка в морозный день поздней осени года чьей-то современности, и несвоевременность обнаружения чего исходила из простого желания не беспокоить себя чем-то необъяснимым.


     Линия на поверхности.


     Глина осталась на пальцах человека, который не претендовал на звание "художника", ему захотелось выйти в маленький солнечный город, и он нашел свое желание вполне исполнимым. Их было так не мало в том мире, в котором он жил, не художник, но его видели среди участников самых престижных конкурсов и фестивалей. А он не находил слов, когда ему хотелось говорить с обезьянами, и он не находил людей, когда ему хотелось говорить с людьми, но бьет по глазам яркий свет неведомой планеты. Он не находил ей названия.


     Так начинались будни градоначальников мастурбирующей планеты.


     Стулья в баре из легкого метала, а сиденья обиты черной тканью, черной. Девушка на улице, а теперь она удобно устроилась за столиком, зачиталась книгой со страницами кирпичного цвета, более она не смотрела на меня, после того, как взглянула, как будто случайно, по неосторожности, когда я принялся пить кофе. Потом я глазами пытался поймать ее губы, целующие мои руки, в которых таял шоколад зефира, пенился кофе без сахара (почему без сахара?), я бодрился второй чашкой, а она уже встала и спрятала книжку в сумочку из джинсовой ткани. Я забыл о своей работе, об интервью с Анжелой, у которой что-то произошло с зубами, и мы решили перенести съемки, а ее дантист ушел в отпуск, и она просила меня помочь ей, и Карл уже откуда-то узнал о ее проблемах и уже искал ей замену, а Анжела не могла жить без подиума в свои 23 года. Я твердо решил не преследовать девушку с ресницами Клеопатры и шершавыми пальцами, периодически листающими периодические издания и желтые страницы неизвестных мне книг. Но я ощутил неоднозначность впечатления, запах свеже сваренного мяса, залитого томатным соусом, ведь радость заключалась в том, что педофилы не реагируют таким образом на девушек, читающих книги в кафе и бросающих случайные взгляды на посетителей, и к тому же не имеющих ничего общего с Клеопатрой и Рембрандтом; а оказывается, педофилы в тайне мечтают о связи с мудрой и опытной стройной женщиной, имеющей сухую жесткую, идеально сексуальную кожу, которая выдерживает многократные выделения пота, и становится влажной лишь к определенному моменту органичного экстаза, обычно заполняющего организм в процессе третьего по счету затяжного и просторного оргазма. Ее руки и ноги эластичны, и движения выверены, и взгляды не требовательны в силу того, что любое совокупление изначально обречено на успех и обоюдное удовлетворение. Такие женщины несомненно соблазняют своих Антонио и хранят сакраментальность любовной игры, но если они умрут от любви... автомобили за окном столкнулись с завесой дождя, Анжела, видимо, плачет сейчас в своей полубогемной квартире, рассматривая свои зубы, неведомо отчего черневшие, и уходить не хотелось, думая о несчастьях Анжелы, минеральной водой освежая ротовую полость после двух чашек кофе. Стекло звенело от капель снаружи, троянды в цветочном магазине напротив таяли в воспоминаниях о живой земле и ампутированных корнях. Я бы хотел заглянуть в книгу из джинсовой сумочки и увидеть хотя бы одну букву внутри, таким сентиментальным становился я, умирая вместе с трояндами, как будто меня заворачивали в изысканную подарочную бумагу и дарили партнершам Анжелы после очередного показа. Шелковый платок хранил горечь полувзрослого педофила, беспокоившегося о своей прическе немного больше, нежели о плакавшей у зеркала Анжеле. У Карла был отменный вкус, Анжела обладала необычайно изящной походкой, но что случилось с ее зубами. Она не находила объяснения своему стоматологическому недугу, она поддавалась унынию и совсем отчаялась, когда де Голь уехал в Германию, а он был ее кумиром.


     О ней.


     Она была, как американский ребенок, но любила читать о Робинзоне Крузо, как бы ей хотелось, как бы она смогла, и все вслушивались в ее истории на ломаном британском английском, и поражались, как много в ней радостной Калифорнии, а она убегала от их высказываний, подчеркивающих ее рифмы. И..и... Ее нельзя было узнать, когда путь дрожал водой самых глубоких луж, и журавли клевали гривы непокорных жеребцов, слепо рвущихся в благодать полей. А-а на самом деле слишком многие люди, которые видели ее, которые ощущали ее рваные взгляды на своих фигурах, начинали осознавать, что они полностью проникают в свою самую заветную мечту, которой не суждено сбыться, не сбыться.


     ***

     Я забыл свое имя, сидя в баре с кофе, наблюдая за девушкой со старой книгой, видимо, библиотечной, читаемой по необходимости, либо по привычке, предполагающей чтение чего-либо, особенно находясь в маленьком уютном баре с кофе и сезонными фруктами, всегда свежими, и с птичьим молоком, гордостью местных кондитеров; я осознал, что мне нужна эта девушка, но я, желая узнать ее имя, ничего не смог придумать, чтобы начать разговор, а стал отчаянно вспоминать свое имя, а оно наверняка было простым и нравилось мне, а она встала и унесла с собой свою гамму запахов и планы на вечер. Желтые страницы ее книги могли хранить мое имя, и забыл я его, как только она его прочитала. И прочитав его, она незамедлительно взглянула на меня, будто желая убедиться в том, что я действительно являюсь носителем этого имени из книги, а потом она встала, положила книгу в сумочку из джинсовой ткани и ушла, и унесла мое имя.


     Быт-ь.


     С безумно сложными иероглифами Карл не мог справиться, читая письма Альваро Альто, и он постоянно обращался за помощью к пианисту, мечтавшему уединиться на окраине столицы Бенина и читать азбуки для детей, синтезирующих местные диалекты с французским языком столетней давности. Альваро писал Карлу о том, что происходит в стране, в которой Карл был ковбоем и любил девушку Анастасию. Тогда у него на теле еще можно было заметить угри, беспокоившие его лет с тринадцати. Но в целом, он имел тогда привлекательную внешность и родительские деньги. Но Карл уже забыл о том, что он каждый день шел к тому самому магазину к моменту его открытия, где Анастасия покупала в кафетерии эспрессо и пила медленно, а потом, как малыш рассматривает карту мира, она изучала кофейную гущу событий. А Альваро писал об этом слишком небрежно, и, переводя непонятные Карлу отрывки писем, пианист пытался пропускать душещипательные моменты, когда шла речь о том, как Анастасия меняла своих любовников, как у нее завелись какие-то странные болезни, о том, что она зарабатывала крайне мало денег для того, чтобы содержать детей, и ее выгоняли из многих школ по разным причинам, в основном, за недостойное поведение, а она не могла расстаться с языком и литературой, и была она блестящим учителем, только она была женщиной, еще симпатичной, и уже не молодой, и ей хотелось любить мужчин, трогать их и позволять им использовать свое тело, она не афишировала личную жизнь, но слухами полнился город, и город нужно было уничтожить.

     Альваро и Карл в детстве были рыцарями, у них был свой замок, а потом появилась Анастасия. И Карл начал улетать с Анастасией в ошибочные дали, и он не держал ее руки, и они превращались в крылья, и он не успевал в своем полете за ней, терял ее из виду, неожиданно пойманный ее смехом, будто космическими свечениями окутан, подчинялся неизвестности, но возвращался. Альваро, теряя связь с Карлом, сталкивался с отчуждением, упивался своей свободой. Тогда пианиста миллионы миль отделяли от Альваро, Карла и Анастасиии, и никто его не любил. Он мастурбировал в своей Берлинской квартире, наблюдая за девушками, проходящими по улицам, а вид из окна его квартиры открывался красочный и всеобъемлющий. Обнаженный пианист играл на пианино и сочинял мелодии для блондинки Стефани, приехавшей из Швеции, а она любила The Cardigans, и лишь иногда улыбалась пианисту, когда тот пытался заинтересовать ее разговором, встречая ее на улице и в кафе на первом этаже дома, в котором зачастую спали, вздрагивая во сне и разговаривая с пустотой, нервно и неразборчиво, причем у Стефани выходили монотонные однообразные монологи, будто она проговаривала заклинание, а пианист врывался в пространство ночи звуками неопределенной тональности. В снах город разрушался. Стены квартиры Стефани были украшены ее распадающимися рисунками, бесстыжей графикой ее приятеля из художественной школы. Пианист предполагал, что они увлечены друг другом, однако не терял надежды однажды вовлечь Стефани в светлую магию своих сказочных скитаний, в страстные стоны пианино, ему самому непонятные, и терзающие загадочностью любого истинного пианиста. А в лифте они дружелюбно смотрели друг на друга, и Стефани не пыталась представить пианиста в своем воображении корчащимся от непокоя и брошенности карликом, кусающим свои корявые маленькие пальцы, страдающие от невозможности полноценно ощутить пространство клавиатуры, онанирующим каждое утро, рассматривая тела молоденьких певиц на музыкальных каналах, боялась видеть созерцающего голую кровать голого рецидивиста, возвращающегося вечером, как будто блуждающего среди строений забытого концлагеря, возвращающегося всегда на старое привычное место, но, не узнавая его, тут же бросающегося к инструменту, выблевывая безысходность, касаясь клавиш; ОНА лишь улыбалась, а он мог спросить у нее, как ей нравится то, что происходит в ее душе. Забавными ей казались его вопросы. Но вдруг он промолчал, увидев ее, лишь прикоснулся к ее волосам, и поднял голову вверх, а потом отвернулся и оказался за пределами мироздания (не понятно, как у него получилось...) Не скоро Стефани прониклась его жестикуляцией и неожиданным исчезновением - и в полуобморочном состоянии пустилась в блуждания по полуночным коридорам бесчувственного города в поисках крайностей, но находя лишь бездомных собак и скитающихся малолеток, временами напоминающих малолетних скитальцев, стены коридоров не позволяют им расправить крылья, а пианист смог, а они действительно мало летают. Стенания Стефани явились ответами, пианист исчез вместе со своими вопросами, исчез. Вкусными были булочки с шоколадной начинкой в кафетерии художественной школы. Красивые дети играют в игры в парке Эриха. И так было всегда. Карлу нравилось одевать белье с небольшими дырочками, Анжела меняла зубные пасты.

     Альваро Альто не хотел думать о смерти, но ничего ему не оставалось, как спешить домой после увлекательного рабочего дня с желанием не находить мертвых соседей на тихой улице, где он хотел бы однажды проститься с этим светом, но соседи умирали нехотя в борьбе со смертью, а Альваро не мог им помочь. Рядом с ним еще жили тетушка Элиза и конькобежец Курт, остальные, может быть, еще жили где-то, но Альваро не видел их, а когда он интересовался у Элизы, куда все исчезли, она с грустью выговаривала: "умерли, Альто, их нет".

     Идут годы. Спешит разбудить Карла его походный будильник с семичасовым опозданием. Карл не был пунктуален. Подушечками указательных пальцев тер виски себе Карл, височная боль его была высокой, и говорила с ним его словами, а Карл умолкал.


     Буду твоим....


     Почему, не знаю, но случаи для того, чтобы иметь то, что возможность позволяет иметь, не предоставляют мне реального шанса сделать девочку своей возлюбленной........................


     О них.


     Все растерялись, растеряли свои чести и невинности, всем стало весело от этого, почувствовали друг друга Ромео и Джульеттами, или просто-напросто превратились в причину их смерти.


     Однако...


     Детали ее тела крошились в его сознании, фактически крайне сложным заданием явилась попытка определить, почему ЕГО сознание реагировало таким образом на ее выражение лица в тот момент, который произошел у них в пятый день после проигранной им партии в шахматы. Тогда ему казалось, что он недооценил соперника, потом он предположил, что он совершенно необдуманно отнесся к нему, как к сопернику, а не как к партнеру. Однако далеко не обязательными были его опасения после того, как он проиграл партию, так как он бесспорно ощущал то, что произойдет нечто безобразное, разоблачающее его внутренности, и он попытался подготовиться к факту крушения любой идеи, и вдруг не только ее тело, но непосредственно его детали превратились в неопознаваемую массу веществ, как будто на улице идет бесконечная реконструкция, причем песок смешивается с железобетоном, лишенным натрия. Он отказался от желания анализировать все произошедшее, столкнувшись с подсчетом процентов в своих размышлениях. Он их не понимал. Поздно вечером люди специально надевали сексуальную одежду.


     ***


     В снах Карла не было Анастасии. Его руки клеили ее одежду на другие тела, и улыбки ее шестнадцатилетнего лица умирали на губах его недавних любовниц. Он их любил, как будто играл в удачную пару уже не молодого мужчины и симпатичной свежей девушки, соединяющихся неожиданно и стремящихся утонуть в романтике беспечного движения без трасс и маршрутов, в свет неразрешенных конфликтов человечества. А Анастасия не спала два дня, ей было не с кем...


     Студийные материалы.


     За операционным столом невозможно было разместить всех друзей Робина, он водрузил блюдо со своим новым кушаньем, рецепт которого был придуман его древним предком, графом Карапетяном; Робин отрыл рецепт на даче своей прабабки по отцовской линии в комнате, которую не открывали после ее смерти, Кройер рисовал ее в той комнате, и краски там источали запах, определяя лейтмотив любой смерти натурщиц Кройера. Блюдо простояло на столе, вечер превратился в вечеринку, к блюду подходили с бокалами и вилками, ковырялись в еде, запивали, кто чем, и проникали в Кройера. Робину не удавалось. Мы все делаем ошибки, а ему не удавалось; но мы всегда можем сказать: "начни сначала", и снова проиграть, но ему не удавалось; а мы всегда можем возродиться из пепла и лететь далеко в мечту, которой не дождаться нас, но у нас получается. И мы не говорим "прощай" на перекрестках катаклизмов, а проходим под аркой свободы и мира, а ему пришлось снимать безликое кино на студии своего отца, барона Томилина, и ничего-то ему не удавалось. Анжела случайно резала вены на ногах. А ноги у нее были красивыми. Их заметил Карл, когда гулял по пляжу Сан-Диего, залив глубокой воды Тихого океана успокаивал Карла, грусть его рук была известна лишь ей (догадайтесь). Курт исчез.

     Анастасия, милочка. Продайте мне часть самого важного процесса в вашей жизни. Я изменю ваши жизненно важные органы, я - ведьма, я уже частичка заката, а вам нужна фея, и я стану флиртом вашего сна, но не отказывайте мне, у меня серьезные намерения. Спойте свою историю до того, как ветер не забрал ваше сердце, ведь оно уже неисчислимое количество лет застывает в стонущих столичных небесах, и ветер уже давно стремится унести его в непостижимость Атлантид. Хотя, наверное, вы были там, когда ваш самый долгожданный отпуск закончился неожиданно и заставил вас спеть свою историю первому встречному. Встреча была недолгой, но вы не узнали имени, или его забывали все, кто его слышал, а потом пытались найти его в книгах с желтыми страницами.


     В снегах нашел Альваро радостное известие, кошка, которую он научил говорить на его уникальном языке, подсказала ему: "Альваро, к снегу... прикоснись, по аллее пройдись, и ты увидишь тропу, по которой уходили соседи, и Курт, тренируясь проскользил по ней, а Элиза слишком немощна, ее снега уже растаяли, а тебе, Альваро, открыт путь".

     Он ей не поверил, и оказался на Ямайке в объятиях Стефани, которая уже давным-давно уподобилась ужу, и проникала в рекламные ролики, для которых пианист писал музыку, но никак не могла она разыскать его, задающего забавные вопросы, спящего одиноко.

     Рекомендуя Стефани бальзам-ополаскиватель, Альваро помог ей стать звездой журналов и бигбордов.


     НИКТО-то.


     Все произошло очень неожиданно. Несмотря на то, что все было предсказуемо и понятно, он, погруженный в свои иллюзии, не позволял себе поддаваться действительности. Он верил. До конца. Он уезжал. Он ждал ее откровений. Он не хотел осознавать, как сложно всегда оставаться, когда уезжает человек, оставаться, спешить за познанием движения, но всегда оставаться, когда уезжает.


     О Стефани.


     Забывая о полетах, она отгоняла от себя беспризорных детей. "Вы мне нужны сегодня ночью", - говорил кто-то из них. Она убегала от глаз, впивавшихся в ее тело, чьи-то уже проткнули ткань одежды и вожделенно мяли ее кожу. В ее карманах лежали печенья разных форм, она их доставала и бросала подальше от себя, дети увлекались сладостями, разбегались и поедали их с жадностью, и увечили друг друга в борьбе за обладание кондитерскими изделиями. А она тем временем бежала прочь, но на пути обязательно тут же сталкивалась с грязными покровителями бездомных детей с Captain Black в зубах. Они хотели, чтобы она была плохой девочкой. На пути в Лас-Вегас.


     Пилоты каменного храма.


     И теперь никто не верил, и такого действительно не могло произойти, и не могло произойти никогда. Но каменные храмы повергали в уныние пилотов, которым мула все объяснил, и родили их безумные женщины, и мертвыми были они, и их не было, и не могло быть никогда.

     Неужели жизнь продолжалась, и заблудиться в хаосе было легко, и непринужденно затеривались в море безумия глаза людей и руки теряли ощущение осязания, слышны были крики, вопли, рваные душераздирающие раны........и более ничего. Лишь немного соболезнований.

     Город разрушался. Храм горел. Заказ билетов потерял актуальность. Карл решил, что свет фар бьет по глазам, и это приятнее пыльцы в иллюминаторах.

     Кто-то его ждал в LA. Он написал стихотворение: ....


     Партия призвала Карла в ряды защитников его родины от разъяренных влюбленных дев, и изменила ему имя. Не выразительными были лица дев, но ярость пылала в их глазах. Ах-аах, гордился Карл своим именем, как барон Томилин гордился своей фамилией, но грозно блестели щиты амазонок, среди них не было Анастасии. Карл не хотел становиться серо-голубым чудовищем там, где воздухом не дышат, где мертвецы, клоака, и еще этот серо-голубой вопрос в каждом движении, взгляде, интонации. Условия усложняются... Громи все на своем пути, изоленту метрополитена разгрызи когтями, лети в душное небо, ищи стратосферы. Это был пианист, подумал, что он покидает Берлин, но его не тронули амазонки с влажными губами, а Карл оделся, как и следовало одеться серо-голубому хранителю города, и с именем на бирке, которое он никак не мог заучить, он направился по направлению к санитарной зоне.


     Выпали ли из нормальной жизни.....


     Первый в жизни футбольный матч, другие планеты не участвовали в чемпионате.

     Пианист сочинил симфонию. Сара - моя сестра, Грег ей не по душе. Семиотики и анаболики появились на устах неонового мальчика около остановки Института антибиотиков. Продолжаем растяжку, уступи соблазну разнообразия, Карл прямо как пикадор. Откусив кусочек мыла с увлажняющей формулой, Анжела стала суперактивной. "Оперу не смотрят, а слушают", - произнес адвокат, и перегнул... Это был великий бенефис перед смертью.

     Расстрел звезд на башнях и отсчет времени вспять на курантах, и Анжела стонала на кресле стоматолога, который умудрялся, приводя ее зубы в порядок одной рукой, другой в самые болезненные моменты для ее зубов и десен проводить по ее эрогенным зонам, и она испытывала неописуемые ощущения наслаждения и боли, входя в экстаз и изнемогая от избытка доселе непознанных ее телом движений. Она уверовала во все происходящее как в мимолетный страстный курортный роман, заработали ее гормоны. Снова этот июль. И где же Стефани, упавшая в пропасть кровавой травы. Выжженные трассами пуль дали буйной искренне чистой мечты ее виделись пианисту... Слепое небо растворялось в его глазах. Ах...

     Барбара Такманн пленила Альваро Альто своей манерой изъясняться. Он хотел жить вместе с ней, читать ее внутривенные истории.

     Анастасия оказалась в одном из зданий, когда ей вспомнились глаза детей ее любимого восьмого класса, которым посвящала она душу свою, и глаза ван Гога были фоном ее видений, а ее память, похоже, могла утратить свои свойства воспроизведения в момент взрыва где-то над головами прохожих. А другие глаза ван Гога, иные, безумно живые, современности глаза, питающие и впитывающие, горели на конусах часовен, стелились кромкой асфальта и блестели металлическими улицами сейфов, автомобилей, ресиверов спутниковых тарелок, гладили кожу тел, запрещенные конвенцией глаза...

     Под звон гитары. Внутри Лорки. В звуковых волнах там-тамов. На кожаных красных диванах, в мелодраме с участием Анжелы, в запахе Курта после конькобежной пробежки, в этом сумрачном спокойствии финансового рынка. В колеснице Фаэтона, вместо Фаэтона. Проводится настройка каналов. Надо бы выбраться на крышу, с нее могут забрать вертолетом. Карл долго стоял на крыше. Может быть, сейчас, прямо в небо, в небо. Уйти, шаг в бездну, в легенду, в бессмыслицу, туда, где ждет свободное падение вниз, общепринятая схема. И все-таки, раньше многим казалось, что Франкфурт является европейским Нью-Йорком. Были другие сопоставления, там были все посольства мира. Там было все, от и до, безупречное качество и дизайн. Черт побери, насколько велико желание обнять ее, девушку, девушку с сумочкой из джинсовой ткани, с книгой, хранящей имена, мои и моих любимцев, и Карла, и Альваро, и Анастасии (чуть не забыл, как ее зовут), и прочих участников городских беспорядков. Знаю ли я их так же хорошо, как вы? Ад, да, сегодня борщ хорош. Пора спать. Голландцы все равно хорошо играют в обороне.


     Очнись.


     Ноги пианиста съедались волнами, он приземлился на неповрежденную землю и растаял в солнце. В душе. Океана соль... Долгие скитания скрывают синеву его чистых глаз. Касание константы сконцентрировано в дыхании его стальных нервов, рвущихся от малейшего замешательства при столкновении с прессом бездушия всего того, чего не может быть. А что если никто... Быть такого не может... Всем интересно, но, восхищаясь луной бессмысленной, пианист становился мной.


     Я бы не стал педофилом, если бы не эта конвульсия в кульминационный момент моего желания найти партнера по ласкам, явившаяся реакцией на телесное разнообразие, но непомерную мертвенность разума. Отсюда взгляд на нетронутые развивающиеся тела и мозг, наполняемый и импульсивный. Когда весь окружающий их мир еще не вторгнулся своим железом и мощью безответственной глупости в их хрупкие сознания. Теряюсь, мне сложно касаться животрепещущих тем.

     Наигравшись в жизнь, жители Голливуда решили не умирать. У их соотечественников был шок, когда они узнали о таком решении жителей Голливуда. Действительно, зачем умирать, если, наигравшись в жизнь, ничего не остается, как умереть, а можно не умирать. Не у-МИР-аТь. И всем, кого увидели со слезами на глазах радостные голливудцы, судьба открыла двери в предельно простое любовное приключение, а хиты на радио были по-особому нервными. Молодежь девяностых подметила, что гранж заполнил эфир. Голливудские модели взялись за дело, слишком беспокойной становилась их блистательная жизнь, слишком ночной становилась их безжизненность.

     - Анжела, - награди меня собой, - юмор и оригинальность приветствуются, давай, тянемся как можно выше, долой плохое настроение...

     - Да, Карл, мы такие разные, но все-таки мы вместе.

     - Ты очень не по-своему говоришь со мной, я тебя не узнаю, где ты одеваешься?.. а кто тебя одевает... Одевайся у меня, солнышко.

     Солнышко подумало и ответило.

     - Стоило ли мне светить для тебя?


     * * *


     С пианистом так весело. Анастасия тоже любила его как отдушину. Изобрели форму спасения души. Спаси ночную красочность в точечной живописи. Лишь маленький островок в океане............. Иду, и как будто дождь, и вовсе не вижу эстакады, обвивающие мой млечный путь, огни разбивают кромки зрачков, белый - слева, красный - справа, посреди - капли Юпитера. Я - звезда внутри всего яркого. Только жандармов нам не хватало. Испортили картинку.


     Коммивояжер.


     Шоу продолжается, думали все, что он что-то предложит им, как только он появится на танцполе. Оказалось, что он путешественник. И приехал он из Коми. Там ему уже негде было путешествовать, и его вояж продолжался. Можно проигнорировать эти замечания, но не забывайте, у него неожиданный аромат.


     * * *


     Вид из окна у них был такой замечательный: на Нику, церковь, на смесь высокого градостроительства и уходящей зелени в разгар осени. И из мусорных баков, слегка портивших впечатление, торчали руки, мелочь, извлекаемая из логова самодовольства. И город покрывался язвами, и постоянно пытался лечить себя от странных болезней, обращаясь к самым дорогим врачам, как привилегированная проститутка, а дети у нее ели мороженое и йогурты, но никто их не приглашал на съемки модных музыкальных передач. От этого они глотали слюну, чужую... Опять она идет, любуется своими отражениями, я просто приглашаю ее, улыбаюсь ей открыто, и ей не нужен смех в дверном проеме, она освобождается даже от сутолоки на переходах в метро, она всего лишь идет, опять, входит в состояние радостного путешествия с розовыми лицами малышей по точкам раскрепощения. Обниму-ка я ее...

     У Карла была вечеринка. Все танцевали под диско. Даже его любимые киски. Новый вкус. Фантастическая экзотика.

     "Слегка надави пальцами на мой лобок", - ждала она, Карл медлил, а она вибрировала из стороны в сторону... Анастасия хотела лишь пальцы его на своем теле вместо калорий.

     "Живи с улыбкой", - ему хотелось играть эту роль мага, решающего проблемы, вдохновителя, побуждающего жить. А пальцы уже опускались все ниже по ее телу к сфере ее нетерпения. А молодость такая светлая. Целуются, несут отпечатки горячих губ.


     Карл вернулся к себе в офис, на полу лежала Анжела. Он подумал, что она стоит у подножия Поклонной горы. У нее начинался кошмар, Карлу ничего не стоило улыбнуться ей в последний раз. У нее мысли скомканы, она распята на скрипке, у нее дрожит голос, отрекшийся от телодвижений. Сомкнет ли город веки, поймут ли Анжелу сограждане??

     - Девочка, которая сидела со своей, скорее всего бабушкой, знала отлично классическую музыку, - сообщила Анжела, - а я даже не заметила, как оркестр прощался с залом.

     - Ты любишь свои мечты, - не уставал повторять Карл, и часто он после этой фразы делал затяжной глоток пива или затягивался сигарой. Анжела дышала чужбиной. Чужбине чертовски надоели ее ноздри, а Карл плевал в них иногда. И если Карл плевал ей в ноздри, та беспрекословно раздвигала ноги, с мыслью о чужбине.


     Вновь кафе, готическая непосредственность отражается в глазах моей случайной незнакомки. Солярис и Cocteau Twins свои образы скрестили в ее мечтательном поведении. Несмотря на то, что международная обстановка ухудшалась, девушка в кафе плакала от другого, от неподдельности своей, от того, о чем говорить можно шепотом, и молчать трепетно. И подделывали ее, и размеры ее многих устраивали. А как хорошо было в Литве, когда она спала в деревенской постели с запахом ягод и вкусом меда из магнолии. Она ехала в Клайпеду, к своему дедушке, к Альваро Альто.

     - Послушай, дедушка, я сталкиваюсь с непониманием, на каждом шагу, всюду, везде, с жестокостью, с НЕОНдертальцами, дедушка, меня пытаются поймать, связать и сдать на живодерню. Белые руки мои, дедушка, державшие жаворонка, который разучился петь мои любимые песни, строки моих лесных стихов с радужными метафорами истекают багровой кровью, и я бы хотела петь песню жаворонка кровавым голосом и окропить капельками крови листья в лесу, и отдать сгустки крови сборщику налогов в торговых центрах, вырвать вены из рук своих, из белых, соединить со спутниковыми сетями, и захлебнуться в информации, но пусть там будет толика моей крови.

    

... ... ...
Продолжение "Liberty" Вы можете прочитать здесь

Читать целиком
Все темы
Добавьте мнение в форум 
 
 
Прочитаные 
 Liberty
показать все


Анекдот 
Парень покупает в магазине высокоскоростной мотоцикл. Проверяет комплектность:
- Инструкция есть, инструменты все, запчасти по списку на месте, сложенный женский черный платок... А на хрена мне черный женский платок?!!
- Это бесплатно, для вашей матери...
показать все
    Профессиональная разработка и поддержка сайтов Rambler's Top100