Вход    
Логин 
Пароль 
Регистрация  
 
Блоги   
Демотиваторы 
Картинки, приколы 
Книги   
Проза и поэзия 
Старинные 
Приключения 
Фантастика 
История 
Детективы 
Культура 
Научные 
Анекдоты   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Персонажи
Новые русские
Студенты
Компьютерные
Вовочка, про школу
Семейные
Армия, милиция, ГАИ
Остальные
Истории   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Авто
Армия
Врачи и больные
Дети
Женщины
Животные
Национальности
Отношения
Притчи
Работа
Разное
Семья
Студенты
Стихи   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Иронические
Непристойные
Афоризмы   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рефераты   
Безопасность жизнедеятельности 
Биографии 
Биология и химия 
География 
Иностранный язык 
Информатика и программирование 
История 
История техники 
Краткое содержание произведений 
Культура и искусство 
Литература  
Математика 
Медицина и здоровье 
Менеджмент и маркетинг 
Москвоведение 
Музыка 
Наука и техника 
Новейшая история 
Промышленность 
Психология и педагогика 
Реклама 
Религия и мифология 
Сексология 
СМИ 
Физкультура и спорт 
Философия 
Экология 
Экономика 
Юриспруденция 
Языкознание 
Другое 
Новости   
Новости культуры 
 
Рассылка   
e-mail 
Рассылка 'Лучшие анекдоты и афоризмы от IPages'
Главная Поиск Форум

Малахов, Олег - Малахов - Течение

Проза и поэзия >> Проза 90-х годов >> Малахов, Олег
Хороший Средний Плохой    Скачать в архиве Скачать 
Читать целиком
Олег Малахов. Течение

---------------------------------------------------------------

(c) Copyright Олег Малахов

Email: egmalakhov@mail.ru

Изд.: "Лебедь", Донецк, 2000, ISBN-966-508-079-2

---------------------------------------------------------------



     Моему ангелу-хранителю посвящается...


     Тревога литературной депрессии. Руки не слушают чью-то далекую долгую сагу. Мы героичны. Нам не страшно бояться страха, не подвергая пыткам свой беспечный возглас о чем-то неземном. Подойдите к запаху девственницы настолько близко, насколько возможно, начинайте глубоко вдыхать воздух, не поддавайтесь запахам извне, дышите и умирайте от невозможности задохнуться. Я похож на просителя лишнего глотка воздуха. Постоянство губительно. Ты проводишь пальцем по моему телу: грудь, живот, - я воспринимаю как должное жест твоей руки.

     Эти необычные приобретения рук и пальцев! Поцелуй в щеку - лишь путь к поцелую в сердце. Я целую сердце, кровью отравляя цветок твоего рта. Я говорю "твоего", хотя просто необходимо обрести объект..."ты", "она", с именем или без... Почему-то пишу о любовных переживаниях... Молод. Хватит размазывать сопли по страницам, и без того уставших от буквенного заполнения. Пусть лучше буквы не расчленяют пустоту, а созидают опустошенность, расчленяя чувственные позывы. Беременность соседки радует глаз лишь своей наявностью. Иллюзия подчиняет разум, несмотря на неоспоримое отсутствие здравомыслия в деторождении по причине бессмысленности пребывания на земле. Однако всемирный гнев человечества заключен в извечном стремлении при жизни доставить себе максимум удовольствия за счет страданий иных индивидуумов, когда понятие "мой" становится главенствующей идеей существования. Поэтому путь самовлюбленности, скрещивающийся с самоистязанием, предстает во всеобщем понимании в качестве верной возможности обретения того самого состояния, которое издавна именуется "счастьем". Нервы... Как бы так прожить, чтоб не промахнуться? Именно после этого вопроса начинаются сомнения и раздумья, и их присутствие в первую очередь указывает на человечность, и именно они могут подтверждать отсутствие бесчеловечности как основного оценочного элемента, обличающего человеческую природу.

     Соломенные часы моей бабушки.

     Солнцестояние безмолвных строк влюбленного в раскопки своей души декадента.

     Деградация циферблатов и деформация стрелок. Сообщество безликого гуру, провозглашающего хаос телодвижений в бестолковой зависимости от речевого решения и постановки ударений, протискивающихся в узость дверных проемов хранителей словесного наследия. Броская дезинтеграция интеллекта и чувства. Отрыв младенческого рта от кормящей груди. Блуд совести. Тоска по ненаписанному. Возьмите меня. Кому я нужен, кроме вас. Возьмите моё имя и несите его. Я продиктую вам его по буквам.

     От тебя остаются сухие цветы. Твоя кожа. Она сладка. Что-то большее будет сказано...


     Я начинаю писать книгу. Книгу и не книгу вовсе, просто заголовок к первой странице моего дневника. Вот первые слова этого заголовка. Я обозреваю кокарду на шлеме полицейского. Он улыбается. Блестят матово большие пуговицы на его черном кителе. Рация прикреплена к воротнику. Он приковывает мой взгляд. Вскоре мне все это надоедает. Мне надоедает сама мысль о том, что мне все надоедает. Отчетливость послания умаляет силу воздействия. Лишь определенная узловатость и аморфность соединительных элементов написанного выстраивает нестройную, но незыблемо всепоглощающую культурологическую цепочку. Стратегия заключается в отсутствии какой-либо стратегии, в единице, дублирующей реальную структуру мировой целостности, наделяющей ее разобщенностью и отслеживающей хаотичность процессов. Хаос развивает свою закономерность.

     Предо мной предстало человечество. Руки и стеклоподъемники, простые и исконно сложные системы, детские аппликации, открытки. Я помнил все, ассоциативный ряд развивался. Пабло уже выспался и ждал пробуждения Марии. Общению у них обычно отводилось 2-3 часа, потом Пабло уходил в город, а Мария оставалась и обеспечивала уют. Она никогда не была в городе, Пабло не находил это необходимым. Мария умирала завтра.

     (Последний свет романтизма.) Желательно не плакать при расставании. Насладившись однако хоть раз сладостью плача, невозможно отказаться от стройности чувств и подытоживания процессов. Максимилиан знал, что это нельзя назвать книгой. Книга - это бурлеск. Мысли плодятся, ты купаешься в кофе, а бармен знает каждый твой жест и угадывает каждое твое желание, а женщина рядом умеет молчать и ни за что не бросит тебя до тех пор, пока ты этого не захочешь, твой громкий голос, вызывающий голос будет раздражать окружающих, а твои скромные, но искрящиеся болезненно глаза сводят с ума молоденьких девушек, пугают и приводят в бешенство их кавалеров, машины замечают тебя, а ты не видишь даже людей на улице, крики в след, а ты и не идешь вовсе, а внутри зданий еда кажется блевотиной, а блевотина - экскрементами, и дыхание учащается во время оргазма с молодой учительницей, случайно оказавшейся с тобой в лифте любого учреждения, и это ее дыхание, ее оргазм, ее стоны, а руки беспрестанно наносят слой совести на вечно плоскую и пустую поверхность, плохие сигареты, дешевая выпивка, дорогая одежда, парадоксальный выигрыш на скачках, незакономерная эйфория, палата, койка, друг болеет, а все-таки за окном плывет новое слово, а друг радуется, а слово неизменно подчиняет клетки мозга, пыльная дорога, дождь превращает пыль в грязь, сломана последняя зубная щетка, ночлег в траве прокуренного парка, привкус гашиша, стойкость безумства...безумства.

     Я - кусочек секса в твоих глазах. Ты - танец с чужым мужчиной. Комочек строк, красное платье и интересные облака. Твоя одежда всегда превращала меня в слабого и беззащитного землемера. Ты станешь ей. Она пригласила домой. Последний раз я был у нее дома тем самым утром, памятным мне, которому предшествовала та самая ночь у того самого гнусного лицемера, чьей квартирой я воспользовался. У нее дома все было знакомым, и глаза помогли осознать, что мне нужно было все это увидеть снова. Но ее глаза не соглашались со мной. Ее глаза просто отказались от игры. Она умирала завтра. Она могла умереть сегодня, но пригласила домой, а я согласился. Она сжалилась, а во мне догнивало последнее желание соглашаться.

     Максимилиан говорил с Книгоиздателем, разочаровываясь. Душа трудилась и устала. Максимилиан ослаб. Слабел Книгоиздатель, слово крепло.

     Стоя с ней под душем в ее ванне, смотрю на ее шампуни и дезодоранты, на ее бритву, еще пахнущую порами ее тела, намыливаю ее кожу, смываю пену, волосы отяжелели и облепили шею и щеки, губы налились болью поцелуя. Я целовал, чтобы запомнить упругость ее губ и вкус ее рта. Я кусал мочки ушей, душ обжигал тело, а душа на время покинула телесную оболочку. Она умирала завтра. Я точно запомнил день и время ее смерти, 6 часов вечера. Я приду к ней в день смерти без приглашения, хотя она может не обратить на меня внимания, а встречаться с мертвым Максимилианом не представляется возможным, он у Книгоиздателя. Ты будешь мной. Ты плыл в эфире ее духов, сладкая помада на твоих плечах, она прижималась к тебе и губы касались, беспомощно оставались на одежде. Ты не знал, что заметишь следы слишком поздно. Заметив, ты провел по ним ладонью, не пытаясь их стереть, следы остались, но ты стер память. Потом были разные толки, но грубость растворилась в прошлом. Ты не знал, куда деть возникающую потребность любить и влюблять. Война заканчивалась и начиналась. Далекие огни взрывов предвещали угрозу. А вера в ее приближение все еще не поселилась в умах граждан. Ласковый мир. Солнце над головой профессора Неонила. Он закончил трактат. Завтрашние газеты уже говорили о его успехе. Но...далее.

     Я вижу открытые двери. Вхожу. Слежу за происходящим. В первых рядах юноши и девушки целуют друг другу ноги, на заднем плане старые мужчины и женщины омывают друг друга розовым вином. Увидел несколько луж крови, а на потолке странные иероглифы. Я забылся, обо мне забыли. Плохо, что забывают тебя, хуже, если ты забудешь. Я ощущаю справедливость возгласов. Ко мне приходят письма, полные возгласов. Не правильно и обидно, если письма не доходят до адресата. Глубокая рана. Ее облепили насекомые. Спецвыпуск моего вздоха. Постели такие разные. Все - разные, и у каждой своя история.

     18 июня. Гадкий день. Связные корчатся от боли. Цианид. Газы. Что-то с аппаратурой. Бред. Связь вещей неописуемо потеряна. Связной Андре, самый опытный из всех, постоянно пытался давать советы. Но боль усиливалась. Передатчики молчали и индикаторы зашкаливало. Мозг не пропускал информацию. На судне царила паника. Это девушка в розовом костюме с руками ведьмы. Старший помощник капитана застрелился. Боцман наблюдал признаки лихорадки, а корабельный врач пил спирт и падал пьяный, срывался со ступенек, ведущих на палубу, искал выход, колол обезболивающее. 18 июня. Гадкий день. По всем прогнозам жизнь отказалась от своих приоритетов, а смерть раздавала помилование в виде девушки в розовом костюме. Именно тогда я и написал все это. Предо мной предстало человечество. Осы жалят своих врагов, жалеют меня. Организм расстроен и растроган. I've got the feeling of the most unknown grace. The perfect silence is out of words. My trial to be modest and kind person is plainly sordid.

     Ее родители против. Я отправляюсь в храм моего стона. Какие грустные глаза. Ничего не могу поделать с этой грустью. Осень пробудила историю.

     Как ни странно, но я запомнил ее имя. Она просила называть ее Линой. Она смотрела в глаза человеку и часто улыбалась. Ее улыбка покоряла моментально. Порой можно было жить, пребывая лишь в состоянии ожидания мгновений вновь увидеть ее. Человеческие глаза ее и губы отпечатывались в мозгу, посещали воображение. Я восхищался нежными очертаниями ее губ, а ее искрящиеся глаза до сих пор будоражат память. Я вижу ее утром, когда просыпаюсь. Когда я выхожу на улицу, я ощущаю, что каждое дуновение ветра хранит ее блуждающий запах. Я инстинктивно поддаюсь шуршанию осени, путешествуя с лиственной массой улицами, помнящими изящность ее телодвижений. Она бережно ступала по тротуарам немевшего от ее шагов города. Мои глаза устали от наблюдающейся в некоторых девушках малейшей идентичности с ее образом. "Отпусти..." - просил я в отчаянии, хотя с ужасом и болью внутри чувствовал, что, видимо, лишь смерть в состоянии остановить нашествие ее глаз, внедрение ее мира в атмосферу моего сознания. И тем не менее неописуемое упоение болью раскрывает сущность моей беспомощности в обретении покоя. И я подчинялся боли. Временами она оказывала спасительное действие - и я радовался каждой слезе, которой удалось просочиться из моих глаз. В городе, в котором она жила, в том городе, в котором я встретил ее, было много высоких деревьев. Со временем их становилось меньше, но пока я был рядом с ней, я не замечал их постепенное исчезновение. Видимо, подобно тому, как природа умирала под давлением городского гнета, умирала она, изнашивался ее организм, дыханию не хватало воздуха. А я лишь думал, что ее недуги - это пустяшное притворство, либо просто временное явление, как затянувшаяся простуда, не волнующая слишком серьезно, и проявляющаяся в незначительных рецидивах: либо это головная боль, либо надоедливый кашель, что угодно. Однако она была больна. Она болела жизнью и любовью к ней. И наблюдая за ужасами, царящими на планете, ее организм преобразовывал ненависть, которой наполнялась ее душа, в любовь. Окно ее дома стало приютом для моих глаз. Постель, согретая ее нежным телом и пропитанная ее несмелым дыханием, превратилась в пристанище для моих снов.

     Завтра ничего не получится. Я, конечно, постараюсь не расстроить планы своего утра. Не хочется подытоживать, а продолжить нет возможности, желания... Не знаю... Просто нет того самого главного элемента, соединяющего людей, и имени ему нет... Нет ли ему имени? Завтра, может быть, не наступит, а, может быть, наступив, не подарит мне встречу. У нас с ней разные завтра. И имен у них нет. Как нет имени у соответствия, так нет его и у несоответствия. Но есть имена у людей, которые долгое время живут в памяти, порой они остаются до конца внутри, некоторые обязательно должны нас тревожить. Мне кажется, что были моменты, когда я был равен ее имени. Завтра ничего не получится. Я предамся созерцанию безумно надоевших улиц, прогулкам без цели, подчиню себя поиску друзей, случайным знакомствам, намеренным знакомствам, алкоголизму. Так было и раньше, но сейчас есть некая связь событий и ощущений. Природа, душа, обретение полноты городского безразличия, безличия. Постепенный отход. И очередная победа лиц и имен. Город наполнится мной, вплетет свои мостовые в мышцы рук и ног, дома внедрятся каждым стеклышком в грудь, и волосы спутаются с антеннами и проводами, транспорт растает огоньками фар и шумом колес в воспаленных глазах, люди осядут в мозгу и мертвецки уснут в душе - сознание очистится.

     Мираж. Водопад. С головой окунаюсь. Подождав, перерождаюсь. Вода освещает меня, освящает. Это источник, который нравится профессору Неонилу. Он призывает к молчанию, он разрабатывает стратегию сопереживания. Что эти лица скрывают от меня? Это не те страницы, не то воспоминание, не то место, здесь другой запах и бесстыжие мысли ополаскивают мозг. Возникает мираж. То, что возникает, становится результатом умственной мастурбации. Нужно до упора, до предела, а потом будь, что будет. Покрывало укрыло мое лицо, и когда дышать стало трудно, я освободился от него. Рядом с постелью: газета, которую мне продал черный мальчик, стакан с выдохшимся пивом, молчание будильника, мои не совсем чистые вещи, прокуренные, страницы, на которых запечатлены мои искания, магнитофон с доигравшей кассетой, неуют, создаваемый отсутствием чужеродного, но такого необходимого мне тела. Эвелина придет завтра, а сегодня с утра я начал умирать. Босх пнул меня ногой и приказал встать... Больно - удар в сердце. Я заикнулся было о том, что нет необходимости жить, а Босх плюнул мне на лицо, освобожденное от покрывала. Пойти что ли к Максимилиану...или позвонить Эвелине и отменить завтрашний ее приход...или еще поспать, но Босх рядом, невидимый пинок... Я встаю, хотя падение неизбежно. И все-таки солнце, а листья опадают. А она плакала вчера, и я прикоснулся к ее слезам губами. Ее глаза. Какое прекрасное удивление. Душа летит. Листья сопровождают ее полет. Эта улица хранит молчание моего сна. Вот ее шаг. Вот дуновение. И вот она погрузилась в мои глаза. У нее прекрасное имя, но я назову ее Девой. Я слишком тихо буду произносить ее имя. Назвав единожды, я не стану злоупотреблять звуками и знаками.

     В многоэтажном доме люди не пытались найти друг друга. Им достаточно было того, что они пользовались одним лифтом и мусоропроводом. Получалось так, что Максимилиан часто ездил в лифте один. Он был бы не против видеть кого-то из жильцов время от времени. Конечно, он бы не позволил себе знакомство с кем-нибудь из них, но всего на всего ему редко удавалось просто видеть людей вблизи более пяти секунд.

     Кровь на бетоне. Бетон не может впитать кровь, ее могут слизать собаки. Максимилиана избили в подъезде дома, который на пятом этаже хранил историю его души, а душа Максимилиана кровоточит; Максимилиан не замечает естественной крови своего организма, но кровь души наполняет его странно преобразовывающие цветовое многообразие глаза. Кровь друзей - нож, режущий твои мысли, мои мысли; мой стон становится стойкой звуковой единицей. Я стоял возле койки Максимилиана, а все-таки за окном проплывало новое слово, и кто-то готовился к прыжку с n-ого этажа n-ого дома. Родной город порождал уродство. Просто двое влюбленных расстроились из-за жеста. А город продолжал...продолжал проникать в окна моего мозга. Карие глаза моей возлюбленной уже закрылись, спасая уникальность сна в то время, как я стоял возле Максимилиана, потом, присев, прижимал его руки к своему сердцу. Максимилиан сражался с болью, и я старался помочь ему. Что поделаешь, мой милый друг?.. Боль - наш удел. Надо принимать боль с благодарностью. Боль - это наша жизнь. Многие не умеют любить боль - они умирают или уже умерли, хотя их биологические часы все еще отсчитывают секунды, минуты, и их организм функционирует и руки касаются перил и дверных ручек, их глаза читают вывески и обращают внимание на цены, наблюдают за транспортом, а умение говорить выдает в них способность мыслить; лишь душа догорает внутри вместе с непрочтенными книгами, неувиденными картинами и киношедеврами и неуслышанными музыкальными откровениями.

     Явление Розы. Губная помада по краям чашки. Запах "Диора", кофе, табака. Роза появляется в золотой парче. Ее испорченный похотливый взгляд наполняет комнату. В комнате освещены предметы. Лиц практически не видно. Максимилиан рассматривал старинную фарфоровую вазу. Зеркало в серебряной раме отражало его затылок и часть лица Розы. Я сидел на кресле у занавешенного окна и мог видеть комнату и ее частичное отражение в зеркале. Роза подняла полы платья и отдалась Максимилиану. Акт был затяжным и страстным. У Максимилиана не было женщины более трех месяцев. Я наблюдал за их совокуплением, глядя в зеркало. В конце концов Роза полностью избавилась от одежды. Она вспотела и, косметика таяла на ее лице. У Розы красивое тело. Оно извивалось от неотвратимого вторжения. Максимилиан им вдоволь наслаждался. В итоге, после многократных оргазмов, Роза взвыла и упала на полуосвещенный диван. Я вышел из комнаты. Максимилиан, наверное, все понял. Понял, что Эвелина придет завтра, и время Розы, которое она собиралась уделить нам обоим, он использует самостоятельно. У него давно не было женщин... Я шел, смотрел на задумчивый город. Площадь Матисса. Холодное метро. Дрожание фонарных огней. Рекламная вакханалия. Позвоню Эвелине. Нет. Скорее всего, ее нет дома. Где она может быть? Она нужна мне. Нужна ли? Город стонет. Стон неудовлетворенных женщин и обессилевших от импотенции мужчин. Эрекция - не показатель мужского начала. Мужчина умирает, смертельно болен его организм. Женщина остается женщиной, но смерть мужчины неизбежно влечет ее загнивание. Она седеет, зубы от курения и пьянства желтеют и начинают крошиться, лицо бледнеет, сохнет кожа. Я люблю женщину... Я люблю явление Розы.

     Открытие сезона. Достаются платья, костюмы. Альпинистские плащ-палатки выходят из моды. Вечером возле театров и филармоний собираются люди, явно предполагающие, что именно таким образом, посещая различные концерты и представления, они наполнят свою душу и в очередной раз ощутят свою исключительность, то есть интеллигентность своей натуры, непостижимо незамечаемую окружающими. Интеллигент, сморкавшийся на асфальт, мочившийся в подъездах и крывший матом уборщиц и не уступающих дорогу водителей, все равно остается интеллигентом в силу своей интеллигентности, а бездарность, пусть в смокинге, просто персона, осыпающаяся фразами и чрезвычайно меткими умозаключениями, не находит свое отображение в мире интеллигентности по причине отсутствия врожденной обеспокоенности своим "Я", бедственным, но бесспорно жизненно важным и бесконечно дорогим "Я", тем самым "Я", которое расчленяет мир, вплетая в него безумие творчества...

     Максимилиан - интеллигент. Он может позволить себе многое, и мир должен быть ему благодарен за то, что он (Максимилиан) еще терпит его присутствие внутри себя и свое присутствие внутри него. Максимилиан релятивен миру, относителен ему, параллелен; смутные желания, возникающие в результате соприкосновения с ним, у Максимилиана преобразовываются в палитру образов и ощущений, раскрывающихся в его литературных испражнениях. Запах дорогих духов его соседки может превратиться в однопалого осьминога, а открытая пачка грузинского чая через некоторое время возникает в виде умопомрачительного заката на берегу Адриатического моря... И Максимилиан любит расправлять крылья... Однажды он будет парить над писсуаром, в котором утонул его роман. И единственный плевок в сторону Солнца подытожит любовь Максимилиана блаженством беспамятства. Лицо осталось на обложке журнала. Потом был стук в дверь. Пришла Эвелина.

     У Эвелины длинные ноги и миловидная внешность. На лице мало косметики. Она всегда сексуальна. Я не знаю, почему она пришла ко мне. Ей, видимо, нравятся слабые мужчины, которым сложно носить девушек на руках. Я угадываю в ее поведении зависимость от моих волос, глаз, конечностей, от никчемного тела. Ей нравится мое лицо, оно мне и самому нравится; и, наверное, ей все-таки нужен мой голос и то, что им произносится, руки и оживающие с их помощью образы. Мне все нравится в Эвелине, но душа ее далека от меня, хотя ЕЕ проникновение в МОЮ душу неоспоримо. Мне почему-то хочется не прикасаться к Эвелине, а просто смотреть на нее, предаться пытке осознания ее беззвучия для моего слуха, лишь глаза порой выдают сексуальное влечение... Я захочу обладать ею, но беззвучие непоколебимо. Эвелина смотрит, как будто произносит молитву. Мой слух не восприимчив, глаза обретают ее тело. Эвелина сейчас расплачется. Я не заплачу. Эвелина подходит ближе, пытается обнять. Я поддаюсь - и она плачет... Ее губы - лепестки лилии, ее слезы - талый лед.

     Я ждал, когда туман заглотнет город. Тогда Максимилиан будет радоваться вместе со мной. Мы встретимся на нашем привычном месте. Кто-то, как обычно, опоздает на минут 10-15. Мы выпьем вина во дворе нашей юности. Мы заговорим об упадке человечества, но как-то нежно и без иронии и сарказма. Да, благотворное влияние тумана. Гниение не беспокоит, а радует. Листва опала. Еще куда-то движется душа. Ее скольжение в иной мир продолжается. Максимилиан скажет: "Как бессвязно общаются люди..."

     "Им нужно не общение, а отдохновение" - я скажу.

     "Надо еще купить вина".

     "Жаль, что нам нужно его ПОКУПАТЬ. У меня не осталось денег".

     "У меня есть. Я говорил с Книгоиздателем. Он попросил четкости, упорядоченности сюжета; я согласился, получил аванс".

     "Жаль. Приходится уничтожать себя ради вина".

     "Мне все равно".

     "Сегодня приходила Эвелина. Я не люблю ее".

     "Она любит тебя. Она звонила, очень долго говорила мне об этом. Ей будет плохо".

     "Мне тоже, в обратном случае".

     Мы замолчим. Мы не заметим, как окажемся возле магазина. Вот мы входим внутрь, покупаем дешевое вино.

     Я превращаюсь в него. Эвелина позволяла ему все. Он мог бить, кусать ее во время полового акта и просто из прихоти. И он несомненно ощущал ее желание подчинятся ему. Он мог прийти к ней домой ночью, когда она спит. Он приходит. Будит ее. Она кормит его. Удовлетворяет в постели. Утром он уходит. Он не говорит ни слова. Максимилиан часто говорил ему, что так поступать не нужно, что так - нехорошо. Но он не жалел ни Эвелину, ни себя. Эвелина знала, что такой порядок вещей - единственно возможный, все на что она в праве рассчитывать. Она пыталась создать иллюзию. Бедная, бедная, счастливая. Пусть "все равно", пусть холод и немой образ, "не мой" образ. Пусть звуки тают в шуме урбанизации и лица обретают искаженные формы в лучах больных фонарей и рекламных щитов. Пусть взгляд в небо не видит неба, а он приходит поздно ночью - и она вздрагивает, погружаясь в чуткий мир восприятий, распознавая его шаги, внедряясь в его дыхание, поддаваясь температуре его тела, разгадывая жесты и взгляды, вкрадываясь, пусть безрезультатно, в его сознание. Безрезультатность становится результативной.

     - Здравствуй. Решил прийти?

     - Снег на улице, - его ответ. - Что делала? - продолжит.

     – Читала Гомера и Макиавелли. Мне жаль Приама.

     – Я думал о тебе. Видимо, скучал.

     – Мне нечего тебе сказать. - Она произнесла его имя, но я его не знаю. Может быть, это мое имя. Ее имя мне хорошо известно, но это знание не облегчает моей участи. Моя участь - безмолвие.

     Я ощущаю отречение рук Эвелины от моей груди. Ее способы отдаваться самоотречению отнимают у меня голос. Я беспомощно глотаю горечь расставания. Как глупо терять человека, который жертвовал собой ради тебя. Я превращаю свой путь в глоток вина. У Эвелины теплое тело, но удаляющееся. Я отворачиваюсь, делаю шаги, еще шаги, шаги определяют физическое отдаление. Разрыв. Рвусь наружу. Не хватает улиц, чтоб успокоить глаза. Делаю шаги и ищу следы, смываемые дождем, укрываемые снегом. Когда я был землемером, мне было легко следовать и оставлять следы; теперь я становлюсь следопытом, пытливым, безропотным. Бесчестие признания. Не обмани. Нет, нет... Ведь самая жестокая правда честнее и нужнее мельчайшей лживой нотки. Картинки перед глазами. Калейдоскоп ее улыбок, ее безответные обиды, нереализованные чувственные позывы. Вот вижу наше единство на морском берегу, наше общее упоение волнами, цветом луны, силой ветра. Вот вижу ее в платье, которое мне нравилось, а я не признавался в этом, но она одевала его всегда вовремя. И вот вижу казалось бы нереальное исключительное блаженство, окутывающее нас внутри туманного города, вижу нас, победоносно обнимающихся, лишенных слов в связи с отсутствием необходимости выражать мысли, которые проникают в каждого из нас посредством неощутимых импульсов, как воздух при дыхании, как обмен слюной при поцелуе. Чувствую, нас окутывает эфир всеобъемлющего понимания...и вдруг... Вздох.

     Мне кажется, я знаю, что происходит. Разоблачение тайны. Я хочу представить, как Эвелина потеряла девственность. Слишком неблагодарное занятие. Забываю улицу, на которой она живет. Я отправляюсь в Roxy. Я устаю пить пиво с едва знакомыми мне субъектами. Пиво быстро наполняет мочевой пузырь, и я часто бегаю в сортир, постоянно наталкиваясь на надоедливых продавцов кокса и ЛСД. Их черные лица настолько приелись, что волей-неволей начинаешь заговаривать с ними о разном. Они уже поняли, что мне не нужны тяжелые наркотики, тем не менее, они приветствуют меня, когда я в очередной раз собираюсь посетить туалет.

     – Take care. No puking man.

     – No way.

     Жаль, Максимилиан уехал. Я с ним не пил сто лет. Скоро зима. Кое-что обретет недвижимость. Кое-кто приобретет недвижимость. Может быть, меня напечатают. Бобу понравились рассказы. Я от них не в восторге, но Бобу понравилось. Нужно позвонить ему, узнать, что он задумал. Давно я с ним не работал. Если он напечатает меня, я получу немного денег. На зиму хватит. Боб - хороший человек. Он не литератор. Он руководствуется своим читательским чутьем.

     Я покидаю Roxy. Остановите дождь. Это невыносимо, когда душу вновь разрывает детерминанта существования в рамках алкогольных похождений, сексуальных влечений, финансовых забот, поиска образов. Дождь воскрешает историю. Она действительно болела. Я отражался в ее болезненных глазах, пытавшихся гореть радостным светом. Я - спутник ее стройных фраз и отважных взглядов на обнаженное раскаленное солнце. Я - стопроцентный даритель цветов. За бортом ее снов я - герой космического масштаба. Она - мой создатель и воспитатель. Парусиновое платье в руках - свежее напоминание о платформах скорых поездов и портовой резвой жизни с седоусым боцманом, курящем трубку. Измеряю длину ее ног, покусываю грудь, познавая вкус ее тела, засовываю нос ей в рот, проникая в ее внутренний запах. И все соединяется в системе ее загадок. Я присутствую в ее квартире. В ней и душно и просторно. А сейчас?

     Мои внутренности смешались со слякотью на этих многоуровневых и разносторонних улицах. Комплекс уличных виртуалий - терабайт вздоха. Удар по клавишам. Все, кого я еще мог шокировать, выделяют свои жалкие гормоны в моем антимире. Самоизгнание мое и моих соратников нарисовано, вернее размазано рукой пьяного импрессиониста-маньериста серыми красками по асфальту. Черная кровь сочится из груди молодой кормящей матери - призрак необратимости внутреннего разложения. Нервное пространство. Материнство - остаток инстинкта, сгусток страсти отдаться порывам заботы и самопожертвования. А девочки заказывают песенки. А мальчики объединяются ради обретения уверенности в правильности их присутствия в обществе. Я не один. Я не одна. Зачем их расстраивать. Святое одиночество - исключительные мысли - формирующаяся суть.

    

... ... ...
Продолжение "Течение" Вы можете прочитать здесь

Читать целиком
Все темы
Добавьте мнение в форум 
 
 
Прочитаные 
 Течение
показать все


Анекдот 
Смотрел по телевизору заседание Правительства, на вид все умные люди, но потом они - заговорили...
показать все

Форум последнее 
 Андеграунд, или Герой нашего времени
 НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА ЛЬВА АСКЕРОВА
 Всё решает состояние Алексей Борычев
 Монастырь-академия йоги
показать все
    Профессиональная разработка и поддержка сайтов Rambler's Top100