Вход    
Логин 
Пароль 
Регистрация  
 
Блоги   
Демотиваторы 
Картинки, приколы 
Книги   
Проза и поэзия 
Старинные 
Приключения 
Фантастика 
История 
Детективы 
Культура 
Научные 
Анекдоты   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Персонажи
Новые русские
Студенты
Компьютерные
Вовочка, про школу
Семейные
Армия, милиция, ГАИ
Остальные
Истории   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Авто
Армия
Врачи и больные
Дети
Женщины
Животные
Национальности
Отношения
Притчи
Работа
Разное
Семья
Студенты
Стихи   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Иронические
Непристойные
Афоризмы   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рефераты   
Безопасность жизнедеятельности 
Биографии 
Биология и химия 
География 
Иностранный язык 
Информатика и программирование 
История 
История техники 
Краткое содержание произведений 
Культура и искусство 
Литература  
Математика 
Медицина и здоровье 
Менеджмент и маркетинг 
Москвоведение 
Музыка 
Наука и техника 
Новейшая история 
Промышленность 
Психология и педагогика 
Реклама 
Религия и мифология 
Сексология 
СМИ 
Физкультура и спорт 
Философия 
Экология 
Экономика 
Юриспруденция 
Языкознание 
Другое 
Новости   
Новости культуры 
 
Рассылка   
e-mail 
Рассылка 'Лучшие анекдоты и афоризмы от IPages'
Главная Поиск Форум

Леонтьев, Борис - Леонтьев - Триумф Великого Комбинатора, или возвращение Остапа Бендера

Проза и поэзия >> Проза 90-х годов >> Леонтьев, Борис
Хороший Средний Плохой    Скачать в архиве Скачать 
Читать целиком
Борис Леонтьев. Триумф Великого Комбинатора, или возвращение Остапа Бендера

---------------------------------------------------------------

© Copyright Борис Леонтьев, 1996.

© Copyright Генрих Лятьев. Вступительная статья, 1996.

---------------------------------------------------------------

ПОСЛЕДНЯЯ КОМБИНАЦИЯ ОСТАПА БЕНДЕРА


     Сознаюсь, на акватории тела (правомочность сего словосочетания зиждется на общеизвестном факте: на более чем девяносто процентов организм любого человека, кроме, разве, что поднесь живейшего изо всех живых Мавзолеича, состоит из воды) у меня отсутствует наколка c расхожим, можно даже сказать, -- классическим текстом "Нет счастья в жизни". И уверен: подобной татуировкой я уже не обзаведусь, -- по крайней мере, добровольно, то бишь не под пыткой, и это -- в обстановке крепчания маразма этой самой жизни c каждым финансовым кварталом -- в масштабе как всей "новой" России, так и одного, отдельно взятого, а вернее, кинутого россиянина.

     Нет, я не женился удачно (мне это ни к чему: во-первых, уже женат и, во-вторых, достаточно стар), не получил ни "счастьеносного" письма -- любовного от какой-нибудь Татьяны, делового -- c предложением что-то возглавить или кого-то (шутка!) обезглавить (все возможное уже, увы, возглавлено и обезглавлено), -- ни наследства через Инюрколлегию ниоткуда c Запада и Востока. А не буду я "накалываться" по той простой причине, что познал, пусть маленькое, но как мне представляется не сомнительное счастье: первым из всех землян (после автора, разумеется) прочитал еще, что называется, тепленький роман Бориса Леонтьева "Триумф великого комбинатора". А это, как бы там ни было и как читатели уже прояснили, -- пролонгация романа "Золотой теленок", который последний сам, в свою очередь, является продолжением "Двенадцати стульев". Как говорится, не "хухры-мухры"! Да явится и для вас лежащая сейчас перед вами книга неким физическим воплощением некоего счастья! и да пообширней будет акватория тел, свободная от тавро вышеупомянутого классического содержания!

     Несомненно, "Двенадцать стульев" и "Золотой теленок" -- произведения произведений, "вечные книги" (термин принадлежит газете "Комсомольская правда"). Разумеется, к вечным по праву должны быть причислены и другие избранные книги -- сочинения писателей разных стран и народов. Поколения за поколением знакомятся c этими бессмертными и бесценными творениями человеческого разума, черпая из их энергетики пищу для души, сердца, интеллекта. Недаром же они -- "вечные".

     Но, как ни крути, а каждая книга -- выдающаяся ли, заурядная -- все равно -- "вещь в себе", и, сколько ее не перечитывай, -- сюжет не сдвинется ни на йоту от установленного в ней конца, персонажи, попавшие в данный переплет, палец о палец не ударят для свершения хоть самой малости сверх ими уже свершенного. Они лишь будут вечно, по кругу, повторять одно и то же. C этой точки зрения, все персонажи всей мировой литературы -- не кто иные, как манекены, куклы и даже -- сильнее сказать -- мульти-пультяшки. А как хочется заглянуть вперед, дальше, постичь будущую судьбу героев, которые тебе любы, интересны, даже пусть страшны (если, конечно, авторы произведения оставили их жить, а не погубили одного за другим, как и поступили c великой толикой своих персонажей, скажем, Шекспир и Расин)...

     И в полку писателей находятся такие, кто, подспудно уловив чаяния читателей, оживляют персонажей мульти-пультяшек. Такими сочинителями движет, думается, не только жажда "вернякового дивиденда" и честолюбие. Несомненно, им безумно интересно конструировать продолжение жизни известных на весь свет литературных героев. При этом, конечно, внимания и чести со стороны "продолжателей великого дела" удостаиваются книги лишь самые читаемые, популярные, -- "вечные". Так, некий граф Амори написал за Боккаччо вторую серию "Декамерона", Иммерман, Бюргер и наш Влодавец продолжили описание похождений барона Мюнхаузена Распэ, Хозарский -- Тартарена из Тараскона Додэ, Честертон -- Дон-Кихота Сервантеса; заставил вновь заржать ершовского Конька-Горбунка Потапов. Лавры Даниэля ощипали в семи местах -- Ружемон, Гофман, наш Голуб и еще четверо писателей-эпигонов рвали очерченный мэтром круг приключений Робинзона Крузо. Не обделен вниманием, вестимо, и бравый солдат Швейк; в "реанимационной мастерской" имени Гашека, подарившего этого неисправимого оптимиста миру, поработали c засученными рукавами чех Ваняк и русский Слободской. И это -- еще далеко не все известные нам прецеденты пролонгации "вечных книг".

     Ну, а что же Ильф и Петров? -- c их великим комбинатором? C Остапом Бендером, чьим поистине бессмертным образом буквально пропитаны атмосфера, воды, недра нашей планеты? Неужли?.. Да, дорогие читатели, -- увы! Никто из юмористов -- даже самых-самых -- не решился, хотя, надо полагать, у них и чесались руки, предстать перед читающим человечеством в образе сочинителя новых похождений героя Ильфа и Петрова. Ни финн Мартти Ларни, ни англичанин Д.Б.Шоу, ни поляк Ян Потемковский, ни даже, по легенде, земляк Остапа турок Азиз Несин! Да что там иностранцы! Мог попробывать силы Булгаков, Зощенко мог, Остап (sic!) Вишня! А где были и есть те же Эрдман (c Вольпининым или без), Задорнов, Жванецкий, Казовский? Где г-да Арканов, Марчик, вездесущий Коклюшкин? Впрочем, их всех можно понять. Большая это ответственность -- писать за классиков. Хотя и зело заманчиво. В случае чего -- не оберешься позора, задолбают, ославят. Имена опозоришь -- свое и О.И.Бендера. Лучше уж писать мелкое, да свое, подкожное.

     Но -- выискался один! Рискнул придумать, написать (смешно!) и опубликовать версию пост-ильфопетровской судьбы Остапа Бендера, оживить манекен, предоставить русским читателям (пока русскоязычным, а там видно будет!), -- бойцам всемирной армии "бендерманов", -- возможность пообщаться c любимым (несмотря ни на что) великим комбинатором, поставленным в новые условия, узнать, какие еще аферы он изобрел. Этот один -- Борис Леонтьев.

     Кто же он -- рискач (рискун? -- как там правильно по-русски? В общем, от слова "риск") Леонтьев. Его фотографии пока еще не ходят по рукам, их не вывешивают, подобно портретам поэта Фомы Несдержанного, на фасадах железнодорожных и автовокзалов, нет их и в энциклопедиях ("все еще впереди", как напевал Марк Бернес, и "то ли еще будет!", как вторит ему Алла), поэтому дам словесное описание, -- так сказать, литробот прест... фу ты!.. рискача. Представьте себе крепко сбитого, по-королевски (имеется в виду C.П.Королев) большеголового, совсем еще молодого (до 30 лет) человека c черными, под смоль, густыми прямыми волосами, без бороды и усов, но зато c (извините за штамп!) открытой, несколько насмешливой улыбкой, похож одновременно на А.П.Маресьева, Жана Марэ, Юла Бриннера (в парике, разумеется) и Бориса Полевого.

     Учился в МИФИ. Но ни инженерным физиком, ни физическим инженером Леонтьеву работать не привелось -- помешала (если бы речь шла о представителе предыдущих поколений, сказал бы: война) перестройка. Он стал писателем и главным редактором издательства "МиК". Помогла этому Великая Октябрьская литературная революция. Та самая. Отметшая пресловутый соцреализм, а равно и цензуру, попортившую столько крови так называемым советским писателям. Упразднившая идиотичекую партийность литературы, но оставившая ей народность и углубившая последнюю. Литературная стезя, которую выбрал "мифист", надо сказать, подстерегала его давно: свои первые стихи Леонтьев накропал в 6 лет, в 25 -- опубликовался со стихами в самой "Юности". Стихи писатель пишет поднесь (три стихотворения попало в этот переплет). Прозой, в том числе, юмористической, вплоть до своего редакторства он не баловался, рассказики в газетках и журнальчиках, как мой брат-грешник, не печатал, начав сразу c "крупной формы" (в соавторстве c Ассом и Бегемотовым) -- романов о Штирлице. Кстати, я забыл упомянуть это литературное явление в вышеприведенном перечне пролонгаций "вечных книг", к каковым, несомненно, относится творение Юлиана Семенова "Семнадцать мгновений весны".

     Быть первым, предтечей, закоперщиком основоположником, основателем, пионером -- всегда здорово. И трепетно! Первый космонавт Гагарин, первый кругосветный одиночный мореплаватель (Слокам), первый -- на Южном полюсе (Амундсен), первый мэр-морж (Попов), первый избиратель президента на участке, первый ребенок в семье (и тех, и других -- много). Борис Леонтьев -- первый продолжатель романов Ильфа и Петрова, первый их эпигон! Слово "эпигон" здесь мною употреблено в положительном смысле, даваемом точным переводом c греческого -- "рожденный после" (и накак по-другому), то есть в смысле "продолжатель", а не в том негативном значении "механического, нетворческого подражания", которое почему-то это слово у нас приобрело. (Ох, уж эти инверсии! Ведь, например, французское "амбре", означающее, вообще-то "приятный запах", "зловоние". Так же и c "эпигоном"). Итак, Леонтьев -- первый эпигон Ильфа и Петрова. Этим все сказано! Здорово! Трепетно! И... страшно ответственно!

     Но -- хватит об авторе. Это все же -- не биографограмма для Большой и Малой российской энциклопедии. Надо сказать и о романе. О том, что я, например, ощутил, (первым!) прочтя его. Буду предельно краток. И неангажированно прям.

     Итак, "Триумф великого комбинатора". Роман о пост-ильфопетровской жизни Остапа-Сулеймана-Берты-Марии Ибрагимовича Бендера-бея, PСФСP, 30-е годы XX века. Повествование у Леонтьева начинается c того, чем оно заканчивается у классиков -- c возвращения самого умного блудного сына лейтенанта Шмидта из ультракраткосрочной эмиграции на Запад и заканчивается отплытием героя из вожделенной им от начал до концов всех теперь уже трех книг о нем, но затем разонравившейся ему Бразилии в США, где Бендер, надо полагать, c великой пользой для себя и капиталистической системы в целом, сможет сполна реализовать свои способности. Между этими граничными важными событиями разворачиваются другие, весьма и не шибко важные, историчные и не больно-то, очень правдоподобные и совершенно фантастические события. Но c ильфопетровским динамизмом и c развитой напряженностью.

     Не сказал бы, что Б.Леонтьев пишет, как того требовала от себя и других Марина Цветаева, "образцово и сжато", но что задорно, c выдумкой, подчас смешно -- это уж точно. А это для, по существу, юного прозаика -- немало. По роману вполне можно изучать, как по хорошему путеводителю, города Газганд, Бришкент, Москву и сам Немешаевск. Этот роман очень легко будет инсценировать и экранизировать (только вот кто возьмется?). Тоже -- немало.

     Теперь -- относительно правдоподобия, историзма повествования. Если строго требовать от беллетриста, пишущего развлекательный роман, пресловутый историзм было бы неверно, то c правдоподобием дело обстоит иначе: оно должно, как сейчас говорят, присутствовать в романе, коль последний реалистический (слава Богу, без приставки "соц"). Пример. Глава XX. Первомайский праздник в Москве, Красная площадь, Сталин на "Ленине", толпа граждан. Уже сажают за "политику". А такой осторожный в выражении своих политических пристрастий Бендер и трусливый подпольный миллионер Корейко в открытую "гутарят" о неприятии ими советских порядков. Пусть вполголоса, даже шепотом. Но -- в толпе! В которой шныряют осведомители и ГПУшники. Не спорю, отношение Остапа к коммунистической власти -- адекватно ее кретинизму, таким он был еще у классиков, которые по понятным причинам никак не могли "выдать" его цензорам. Ныне, после литературной революции, чьим зеркалом, как уже убедились читатели, является наш уважаемый автор, писать можно обо всем, в том числе, и об оппозиционистком настрое героев. Но -- правдоподобно!

     Одно из достижений автора -- создание запоминающихся сатирико-комических персонажей. Длинной чередой проходят они в романе -- кто смешон, кто противен, кто страшен, кто просто глуп -- чета Ключниковых и Суржанский, Ишаченко и Свистопляскин, Мешочников и Букашкина, Канареечкин и Длинноногов, Необходимцев и Оконников, Иванов и Сидоров, Ляшко и Ким Родионов. Б.Леонтьев в нарочито гротесковой форме описывает эпизоды c участием ГПУшников, партийцев, бездарных руководителей, бездарных творческих работников. Вот Фома Несдержанный -- знаменитый поэт -- c ним нам "доводится" встречаться в романе трижды: в Немешаевске, в поезде "Бришкент-Москва" и, наконец, на трибуне Межконпроба. Приваливает читателю и "счастье" познакомиться c "несдержанниадами", -- в частности, c "гениальной", как издевательски определяет Бендер, "Поэмой о партии". Нелепость этой поэмы доведена до комедийного абсурда! "Вижу! Вижу! Слышу съезд!/ Он родней, живее всех!/ Не прожить нам съездов без!" Или: "У далекой у Центавры проживают вроде мавров,/ А вблизи Кассиопеи обретаются плебеи./ И так далее: "Комсомольская бригада сеет в поле кукурузу./ "Есть ли старший?" -- я спросил./ "Есть", -- ответил мне один./ "За какие за награды вы здесь пашете бригадой?"... и т.д. Какая кукуруза? Какие награды? Что это за бригада? Но смешно! Или вот председатель Немешаевского исполкома Канареечкин -- этакий еще один "Авессалом Владимирович Изнуренков": "А цветочек-то я забыл полить!", "А ну-ка пой, пернатая!", "Весьма вероятно, что дождик этот -- надолго..." Смешно? По-настоящему смешон и одновременно страшен чекист Ишаченко, хулиганствующий, упивающийся властью над беззащитными гражданами, готовый в любой момент к физической расправе над ними, ярый "проводник" партийной линии. Но некоторые остроты автора я, например, просто не воспринимаю: большой перебор. Цитирую: "...девушкой, которой было всего-навсего 18 лет и 32 зимы" (?). Не могут радовать и многие неологизмы из лексической кладовой Леонтьева, сравнения, обороты; выражения: "ультрабородый", "антигубораскатин", "свободен, как сопля в полете", "...жителям оставалось только сморкаться в занавеску (сногсшибательно! -- Г.Л.) и гонять чаи...".

     Обращаю внимание на мастерски выполненные рисунки. Их тут около сотни. И все они -- гротескные. В главном герое узнаю характерные -- орлиные, чеканные, -- ставшие хрестоматийными по многочисленным рисункам и киноверсиям черты сына турецко-подданного. Командор теперь -- наученный горьким опытом солидный, предприимчивый деятель, "большой интеллигент". Его неуемная энергия направлена главным образом на то, чтобы, добившись крупными махинациями отъема бешеных денег, переправить их в Швейцарию.

     Остап Бендер вырвался из коммунистического рая на Запад. Как вырывались и тогда, и -- особенно -- потом многие. Организация и участие в Межконпробе -- его последняя комбинация, связанная c Советской Родиной. В итоге великий комбинатор стал невозвращенцем. Связь c CCCP, естественно, порвалась навсегда или, по крайней мере, -- надолго. В этом смысле он для нас, россиян, умер. "Исполнились мечты идиота!" -- так сказал бы Бендер сам о себе. Там, при строе, наиболее подогнанном "под человека" (человека как общественного животного), он найдет открытое применение своим уникальным способностям. Одним светлым человеком у нас стало меньше. У них -- больше.

     Good bye, Ostap Ibragimovich! Хорошо, что вы не переквалифицировались, как собирались, в управдомы и не попали, как и не собирались, на архипелаг ГУЛАГ. Мы рады за вас! Даст Бог, мы о Вас еще услышим!


     Г. ЛЯТЬЕВ
* Часть первая. КАВАЛЕР ОРДЕНА ЗОЛОТОГО ТЕЛЕНКА *
-- Бутылки из-под шотладского виски

принимаете?

-- Нет тары, сэр!

(Из разговора джентльменов)

Глава I. НЕСОСТОЯВШИЙСЯ ГРАФ МОНТЕ-КРИСТО И БУТЛЕГЕР ТЫРА

     Весна пожирала снег безо всякой жалости. Светлый день важно вступал в свои права. Туман мало-помалу рассеялся, и солнце заиграло на раскалывающихся льдинах.

     В отдалении виднелись неказистые виноградники, по-младенчески голый яблоневый сад и покосившийся полосатый столб советско-румынской границы.

     Странно было видеть в этот ранний час на заросших камышом днестровских плавнях качающуюся на ходу фигуру молодого человека без шапки, без шубы и в одном сапоге. Под ногами хлюпал фиолетовый снег. Свежий мартовский ветер обдувал изрядно побитое, испачканное кровью лицо.

     Но вот в какой-то момент странный человек остановился и, обернувшись, уставился на противоположный -- чужой -- берег. Глаза наполнились той немой грустью, которая характерна для провинциального актера, потерявшего свой талант в кружковой самодеятельности.

     -- Настал тот момент, господа и товарищи, -- ни к кому не обращаясь, сказал человек, -- когда исчезает всякий страх и наступает состояние отупения -- первый шаг к действию!

     Он развернулся и стремительно зашагал прочь от реки -- в страну, которую час назад хотел покинуть.

     Вскоре он был в Киприяновском лесу.

     В глубине леса, среди ивняка стоял тесовый домик, из которого молодой человек выбрался минувшей ночью -- в огромной шубе и необыкновенно богатый. При домике имелись сараи, баня и небольшой огород. Хозяйство находилось в шести километрах от границы и в шестнадцати от села Казаку и c высоты птичьего полета выглядело островом Робинзона Крузо в море буково-грабовых лесов, раскинувшихся на волнистом предгорье (по туземному -- кодры). В этом медвежьем уголке всегда стояла такая тишина, какая бывает только на войне перед грандиозным сражением.

     До угара нэпа тесовая резиденция поменяла трех хозяев. Ее владельцами были и Стефан Ильич Математюк -- охотник-живодер c потрескавшимся от ударного употребления "доброй горилки" лицом, и Марат Тимофеевич Стреляный -- тоже охотник, но c доброй, неживодерской, душой, и даже известный в свое время всей республике Псалтырьский Захар Александрович -- вредитель-кулак и социалист без прочных убеждений и паспорта, отбывающий до сих пор ссылку в местах не столь отдаленных. Понятно, что эта хибара в лесу была у кулака Псалтырьского не единственной недвижимостью: он жил c женой и двумя сыновьями в Казаку, имел добротный рубленый дом, двух лошадей и двух коров, постоянно держал свиней и нанимал сезонных работников.

     На закате нэпа в тесовом домике поселился лесник-контрабандист Юрий Степанович Тыра. Это был в меру упитанный человек c русыми волнистыми вихрами, бодрым взглядом соловья-разбойника, красным, как томат, лицом, и более красным, нежели само лицо, мясистым носом. В последнее время он занимался нелегальной переправкой советских граждан и одиноких догнивающих нэпманов за границу. Делал это Юрий Степанович по-разному и, как правило, не бесплатно. Простым гражданам он просто указывал пальцем дорогу, по которой необходимо идти, не боясь наткнуться на пограничный наряд. Загнивших нэпманов и средней руки интеллигентов за достаточно большие деньги вел сам, предварительно договорившись c пограничниками о необходимой плате за переход охраняемых ими рубежей. А некоторых, сермяжных, интеллигентов и гнусных, как он выражался, политических оборванцев, вообще никуда не водил и ничего им не показывал, так как они ни черта не платили.

     Перед Рождеством, когда румынские граждане испытывали недостаток в украинской горилке и страстно жаждали ароматного вишневого первача, гражданин Тыра надевал на себя теплую цигейковую шапку-пирожок, брезентовый балахон, взваливал на свою могучую контрабандистскую спину тяжелый, в человеческий рост, мешок c бутылками самогона и осторожно, как если бы это была невеста, приспособленная почему-то на спину, нес его на другой берег Днестра. А тесовый домик в лесу оставался без присмотра.

     В тот весенний час, когда солнце еще тяжело лезло вверх, молодой человек без шубы и в одном сапоге вошел во двор тесовой резиденции гражданина Тыры. Слабо дыхнув на замерзшие руки, он тихо постучал в дверь.

     Через некоторое время послышался противный скрежет стальной задвижки, приспособленной еще в смену Псалтырьского, дверь отворилась и из темноты сеней, словно из лисьей норы, высунулась сонная физиономия Юрия Степановича.

     -- Ба-а-тюшки! -- воскликнул он голосом папаши, увидевшего своего отпрыска c фонарем под глазом и без шапки. -- Да ты ли это?

     Молодой человек утвердительно кивнул головой, глубоко вздохнул и прошел в дом. Там было тепло, пахло дымом светящегося ярким пламенем камина.

     Гость подошел к камину, вытянул руки к огню и, глядя на горящие бревна, негромко сказал:

     -- Перед вами, Юрий Степанович, несостоявшийся граф Монте-Кристо и, возможно управляющий коммунальным хозяйством Старгородского жилтоварищества. Прощание c родиной по форме номер пять затянулось так надолго, что в конце концов оно обернулось встречей c нею. Финита ля трагедия!

     -- Да как же так получилось, Остап? -- воскликнул контрабандист. -- Я ведь договорился обо всем. Погранцы были вежливы. Ты должен был пройти!

     -- Должен, да не обязан, -- c иронией выговорил несостоявшийся граф. -- Отзывчивым румынским боярам и гордым маркграфам, наверное, показалось мало тех медалей, кои я хотел им вручить в торжественной обстановке. Господа обиделись, так как за моей спиной не раздавались звучные марши и громкие туши... Но все это мелочи, Юрий Степанович, по сравнению c тем, что я беден как Иов -- и не только телом, но и, как говорили греки, душой. Так что гудбай Атлантика и чертов город в бухте Гуанабара. Проще переквалифицироваться в те же управдомы или в председатели скромных жактовских контор, чем искать воображаемый рай c голубыми экспрессами.

     Юрий Степанович со вздохом покосился на гостя и подошел к небольшому шкафчику, похожему на буфет мебельного мастера "елисаветинских" времен господина Бомзе. Оттуда он достал большую зеленоватую бутылку c ароматным абрикосовым первачом и дубовое резное блюдо, на котором лежал уже нарезанный ломтями черный хлеб и обсыпанное перцем сало.

     -- Я понимаю твое состояние, Остап, -- распекнулся контрабандист, поглаживая руками по украинской рубашке, расшитой запорожскими узорами. -- На твоем месте любой другой уже давно бы свихнулся... Потерять столько добра! Что мне оправдываться?.. Эти гадюки, видно, устроили очередной рейд, и мой патруль внезапно заменили другим. Я думаю, тебя все это мало интересует. Побрякушки все равно уже не вернуть. Но у тебя осталась жизнь. Поверь, эти прохвостни, в переделках, подобных твоей, мало кого оставляют в добром здравии... Прошу к столу, сейчас я угощу тебя абрикосовым. Сразу согреешься...

     Сказавши это, Юрий Степанович c негромким, весьма похожим на поцелуй, звуком извлек из горлышка бутылки обернутую тряпицей затычку и церемониально разлил согревающий эликсир по двум двухсотграммовкам. Один из стаканов он протянул Остапу, кинув ему в лицо следующее порядочное наставление:

     -- Я не узнаю Остапа Бендера, который всего несколько часов назад мне доказывал... Раз ты разводишь такую философию, значит требуешь от жизни невозможного. А-а... ладно... Я же тебя предупреждал: есть риск. Тем более c твоими бубличными игрушками из серебра и брильянтами в оправе из белого золота... Помнится, ты отреагировал на мое предупреждение легкой ухмылкой...

     -- Бросьте, Юрий Степанович, оправдываться, ровно архиерей на приеме у императора, -- оборвал его Остап, подходя к столу. -- Черт c ними. Не в этом дело. Вы знаете, пробираясь к вам по сырому темному лесу, я вдруг понял неплохую вещь: деньги -- не главное в этой жизни, в ней есть много иных, более благородных, занятий, чем добывание хрустящих бумажек c праведными водяными знаками.

     Юрий Степанович, усмехнувшись, кивнул собеседнику и, подняв невысоко свой стакан, мгновенно его осушил. Остап поступил точно так же.

     -- Здесь ты не прав, -- выдохнул хозяин тесовой резиденции. -- Деньги, конечно, не самоцель. Но главней этих, как ты выражаешься, хрустящих бумажек, нет ничего. Человечество еще пока не придумало им замены. Без них ты -- никто, ноль или, в лучшем случае, секретарь комсомольской ячейки дважды краснознаменного села Клячкино. Даже при Советах можно крутиться... И потом, скорее всего, всю эту ахинею говоришь не ты, а засевший в тебя идиот в должности управдома. Или ты горишь, или гниешь, или, как твой Корейко, сидишь, словно толстая крыса, в набитом погребе. Но в любом случае... Поверь мне, даже при Советах нужна, как говорят фартовые люди, капуста. Деньги рождают ум!

     -- Парадокс в том, -- ответил на это Остап, -- что я могу привести сотню доказательств вашей правоты и столько же -- что все это, как говорил друг моего детства Мишель Буане, чушь собачья. Но в одном вы правы: запах прибыли всегда сладок и приятен, от чего бы он ни исходил. Даже больше, чем так называемый дым отечества.

     -- Мило! Очень мило! И что ты пасуешь раньше времени?! Делов-то! Достаточно найти хорошие карты. Напасть на идею.

     Остап резким движением схватил бутылку и налил себе еще один стакан. Выпив, он явил на своем лице улыбку философа пражского университета и, обратясь к камину, произнес c придыханием:

     -- Весь мир, включая и Советскую Россию, это большая многоактная драма, актеры которой -- жалкие комедианты. Один из них -- клиент вашего турбюро. Мне, как всякому служителю искусства, больно осознавать свою убиенность уже в начале первого акта этой незатейливой пьесы, сыгранной не так блестяще, как этого бы хотели мои добрые мулаты. Они бы не поняли меня, Юрий Степанович, нет... Ну что вы смотрите на меня, будто вам дождь пробил лысину. Я хочу спать. Ваш райский завтрак мы перекуем в послеполуденный фуршетец в честь затянувшегося ледохода и долгого прощания c родиной по форме номер пять.

     Юрий Степанович неуклюже развел руками, неторопливо встал и подошел к кованому сундуку работы неизвестного мастера. Вынув из его пропасти довольно приличные постельные принадлежности, в числе которых оказались барашковый тулуп несусветных размеров и пуховая, вправленная в ситцевую наволочку, подушка, добродушный хозяин расстелил все это на небольшом топчане возле камина.

     -- Ладно, -- зевая сказал Остап, -- не будем грызть зубами колючую проволоку, чтоб не испортить себе язык, который нам еще пригодится не только для застольных бесед при тусклом свете пылающего камина.

     Остап подошел к постельному произведению гражданина Тыры и, не раздеваясь, нырнул под тулуп. Через минуту он уже спал.

    

... ... ...
Продолжение "Триумф Великого Комбинатора, или возвращение Остапа Бендера" Вы можете прочитать здесь

Читать целиком
Все темы
Добавьте мнение в форум 
 
 
Прочитаные 
 Триумф Великого Комбинатора, или возвращение Остапа Бендера
показать все


Анекдот 
Она: НАДО УЖИН ПРИГОТОВИТЬ УСТАЛА С РАБОТЫ ПОЙДЕШЬ КУПИ КУРИЦУ ПЛИЗ ПОУЖИНАЕМ ВМЕСТЕ. Он ей в ответ: ХОРОШО спустя некоторой время ей на телефон приходит СМС от него: ЦЕЛУЮ Она в шоке - 8 лет в браке страсть уже прошла а тут такие слова Пишет ему ответ: МИЛЫЙ Я ТЕБЯ ТОЖЕ ОЧЕНЬ ЛЮБЛЮ И НЕЖНО ЦЕЛУЮ ТЕБЯ В ГУБКИ Он перезванивает: ОЛЯ,ДУРА БЛЯ Курицу спрашиваю ЦЕЛУЮ брать?
показать все
    Профессиональная разработка и поддержка сайтов Rambler's Top100