Вход    
Логин 
Пароль 
Регистрация  
 
Блоги   
Демотиваторы 
Картинки, приколы 
Книги   
Проза и поэзия 
Старинные 
Приключения 
Фантастика 
История 
Детективы 
Культура 
Научные 
Анекдоты   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Персонажи
Новые русские
Студенты
Компьютерные
Вовочка, про школу
Семейные
Армия, милиция, ГАИ
Остальные
Истории   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Авто
Армия
Врачи и больные
Дети
Женщины
Животные
Национальности
Отношения
Притчи
Работа
Разное
Семья
Студенты
Стихи   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Иронические
Непристойные
Афоризмы   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рефераты   
Безопасность жизнедеятельности 
Биографии 
Биология и химия 
География 
Иностранный язык 
Информатика и программирование 
История 
История техники 
Краткое содержание произведений 
Культура и искусство 
Литература  
Математика 
Медицина и здоровье 
Менеджмент и маркетинг 
Москвоведение 
Музыка 
Наука и техника 
Новейшая история 
Промышленность 
Психология и педагогика 
Реклама 
Религия и мифология 
Сексология 
СМИ 
Физкультура и спорт 
Философия 
Экология 
Экономика 
Юриспруденция 
Языкознание 
Другое 
Новости   
Новости культуры 
 
Рассылка   
e-mail 
Рассылка 'Лучшие анекдоты и афоризмы от IPages'
Главная Поиск Форум

Лавренев, Борис - Лавренев - Комендант Пушкин

Проза и поэзия >> Русская довоенная литература >> Лавренев, Борис
Хороший Средний Плохой    Скачать в архиве Скачать 
Читать целиком
Борис Лавренев. Комендант Пушкин

---------------------------------------------------------------

Дата написания: 1936

OCR: Георгий

Spellcheck: Павел ("Piter Pencil")

---------------------------------------------------------------



     Военмор спал у окна.

     Поезд тащился сквозь оттепельную мартовскую ночь. Она растекалась леденящей сыростью по окрестности и по вагонам.

     От судорог паровоза гусеница поезда скрипела и трещала в суставах. Поезд полз, как дождевой червь, спазматическими толчками, то растягиваясь почти до разрыва скреп, то сжимаясь в громе буферов.

     Поезд шел от Петербурга второй час, но не дошел еще до Средней Рогатки. Девятнадцатый год нависал над поездом. Мутной синевой оттаивающих снежных пространств. Слезливым туманом, плывущим над полями. Тревогой, мечущейся с ветром вперегонки по болотным просторам. Параличом железнодорожных артерий.

     Военмор спал у окна.

     Новая кожаная куртка отливала полированным чугуном в оранжевой желчи единственной свечи, оплакивавшей в фонаре близкую смерть мутными, вязкими слезами.

     Куртка своим блеском придавала спящему подобие памятника.

     С бескозырки сползали на грудь две плоские черные змейки. Их чешуя мерцала золотом: Балтийский экипаж.

     Военмор спал и храпел. Храп был репный, непрерывный, густого тона. Так гудят боевые турбодинамо на кораблях.

     Голова военмора лежала на плечо девушки в овчинном полушубке и оренбургском платочке. Девушка была притиснута кожаной курткой к самой стенке вагона- поезд был набит до отказа по девятнадцатому году. Ей, вероятно, было неудобно и жарко. Военмора она увидала впервые в жизни, когда он сел в поезд. Она явно стыдилась, что чужая мужская голова бесцеремонно лежит на ее ключице, но боялась пошевелиться и испуганно смотрела перед собой беспомощными, кукольными синими глазами.

     Поезд грянул во все буфера, загрохотал, затрясся и стал.

     Против окна на кронштейне угрюмо висел станционный колокол, похожий на забытого повешенного.

     От толчка военмор сунулся вперед, вскинул голову и провел рукой по глазам. Кожаная скорлупа на нем заскрипела. Он повернул к девушке затекшую шею.

     - Куда приехали?

     - Рогатка...

     Из распахнувшейся входной двери хлынули морозные клубы. Сквозь них прорвался но допускающий возражений голос:

     - Приготовить документы!

     Переступая через ноги и туловища, по вагону продвигалась длинная кавалерийская шинель. Ее сопровождал тревожный блеск двух штыков.

     Шинель подносила ручной масляный фонарик к тянущимся клочкам бумаги. Тусклый огонь проявлял узоры букв и синяки печатей.

     Шинель была немногословна. Она ограничивалась двумя фразами, как заводная кукла.

     Одним бросала:

     - Езжай!

     Другим:

     - Собирай барахло!

     Военмор не торопясь расстегнул тугую петлю на куртке, вытащил брезентовый бумажник. Из него- второй, кожаный, поменьше. Из кожаного- маленький кошелек. Шинель впервые проявила признаки нетерпения:

     - У тебя там еще с десяток кошельков будет?

     Военмор вынул из кошелька сложенную вчетверо бумажку.

     Свет задрожал на бумаге. Кавалерийская шинель нагнулась, читая:


     ПРЕДПИСАНИЕ

     Состоящему в резерве комсостава военному моряку

     А. С. Пушкину

     С получением сего предлагаю Вам направиться в город Детское Село, где принять должность коменданта укрепрайоном. Об исполнении донести.

     Начупраформ Штаокр Симонов.


     Кавалерийская шинель сложила листок и, отдавая, недоверчиво поглядела на кожаную статую военмора.

     - Это ты, значит, Пушкин?

     Военмор слегка повел одним плечом, и черные шелковые змейки вздрогнули.

     - Нет, моя кобыла!- сказал он с неподражаемым морским презрением к сухопутному созданию и отвернулся, пряча бумажник.

     Кавалерийская шинель потопталась на месте. Видимо, хотела ответить. Но либо слов не нашла, либо не решилась. Был девятнадцатый год. Военмор принадлежал к породе людей-бомб. Неизвестно, как взять, чтобы не взорвалась.

     Выручил звонок.

     Хриплым воплем удавленника разбитый колокол трижды простонал за окном, и шинель, оттаптывая ноги, рванулась к выходу.

     Военмор покосил взглядом вслед, после поглядел на девушку и, подмигнув, сказал вежливо и доброжелательно:

     - Сука на сносях! Не знай, где родит...

     Девушка опустила ресницы на кукольные глаза и длительно вздохнула. Вздох утонул в раздирающем скрежете, звоне и громе. Поезд тронулся.
2


     Снежит.

     За колючей щетиной голых деревьев рассвет медленно поднимается, пепельно-серый и анемичный, как больной, впервые привстающий на постели.

     В запорошенных снегом уличных лужах вода стоит тусклым матовым стеклом. Ступни оставляют в нем пробоины с разбегающимися трещинами.

     Вороны оглашенно приветствуют рождение дня.

     Они носятся над парками, над крышами, над льдисто сияющим золотом куполов.

     Военмор останавливается на углу, против овального садика, обнесенного простой решеткой из железных прутьев. Путь от вокзала утомителен- ноги дрожат от напряжения, вызванного ходьбой по замерзшим лужам.

     Военмор ставит на выступ крыльца походный чемоданчик, сняв его с плеча. Свертывает махорочную цигарку, вставляет ее в обгоревший карельский мундштук.

     Императорское поместье раскрывается ему за деревьями сада филигранью парадных ворот дворца, игрушечными главками дворцовой церкви, порочной изнеженностью лепки и пышностью растреллиевских капителей.

     Военмор курит и смотрит на все это настороженным, подозрительным взглядом. Он не доверяет пышным постройкам, деревьям, накладному золоту, он чувствует за ними притаившегося врага.

     Докурив, поднимает чемодан и входит в овальный загон садика.

     Сухая трава газонов пробивается сквозь топкий слой обледеневшего наста. Ветер гонит поземку. Бьет в лицо иглами. Звездчатые пушинки пляшут в воздухе.

     За низкой чугунной изгородью темнеет гранит постамента. Бронзовая скамья. На ней легко раскинувшееся в отдыхе юношеское тело. Склоненная курчавая голова лежит на ладони правой руки. Левая бессильно свисает со спинки скамьи.

     В позе сидящего есть что-то похожее на позу военмора, когда он спал в вагоне. Может быть, даже не в позе, а в тусклом отблеске бронзы, напоминающем блеск кожаной куртки.

     Военмор бросает равнодушный взгляд на сидящего.

     Еще шаг. Взгляд сбегает ниже. Цепляется за постамент.

     Военмор резко останавливается, не закончив шага, и круто поворачивается к памятнику.

     Лицо его темнеет от внезапного толчка крови. Дыхание обрывается шумным выдохом.

     Он смотрит на постамент. Брови сдвинуты в огромном и тревожном недоумении. Две строчки, вырезанные на постаменте, пригвоздили его к месту.

     Внезапно он кладет, почти бросает чемодан к ногам. Из кармана вынимается брезентовый бумажник. В руках у военмора маленькая коричневая книжка. Он смотрит в нее. Переводит глаза на гранит. На партийном билете он видит:


     АЛЕКСАНДР СЕМЕНОВИЧ ПУШКИН


     На полированном граните:


     АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ ПУШКИН


     Военмор произносит вслух оба текста. Только в одном слове они не сходятся: четыре буквы отчества разрывают таинственно возникшую связь.

     Александр Семенович Пушкин оглядывается.

     Сад пуст. Только они вдвоем- бронзовый юноша и военмор в кожаной куртке.

     Необыкновенное смятение охватывает военмора. Он чувствует жаркое гудение во всем теле и мурашки в пальцах рук.

     Он еще раз повторяет вслух имя- не свое, а того, который сидит на чугунной скамье и задумчиво смотрит поверх головы военмора Пушкина в дымную вуаль парков, в не известное никому, кроме него. От звуков имени огромный рой оборванных мыслей налетает на военмора. Они звенят, как пчелы. И он даже поднимает руку и делает тревожный жест, будто отгоняя пчел.

     Кружащиеся мысли связаны с чем-то, очень давно позабытым. Но он никак не может вспомнить, что он позабыл. Воспоминание рождается мучительно медленно.

     Далекие и в то же время необычайно близкие слова наплывают на него из прошлого, из полузабытого детства. В словах есть ритм. Он ощутителен и настойчив.

     Александр Семенович Пушкин отбивает ногой такт этого ритма. Все чаще и чаще. Вот! Сейчас будут пойманы слова, быстро мелькающие, как золотые рыбки, в глубине памяти.

     Хмурое лицо военмора освещается виноватой улыбкой. Только сейчас, за истомленностью и небритой щетиной на щеках, можно разглядеть настоящую молодость военмора.

     Он наклоняет голову набок и, словно прислушиваясь, говорит тихо и врастяжку:


     Прибежали в избу дети,

     Второпях зовут отца:

     Тятя! тятя! наши сети

     Притащили мертвеца.


     Ритм обрывается. Александр Семенович Пушкин шевелит губами и прищелкивает пальцами. Но в омуте памяти снова провал. Золотые рыбки умчались, сверкнув чешуей.

     Военмор опускает голову и говорит сам себе укоризненно:

     - Запамятовал, Сашка!

     И вдруг снова смеется, по детски, беззаботно.

     Все равно! Ну, забыл! Но внезапная загадка бронзового двойника разгадана. Смятение уступает дорогу любопытству.

     Военмор перелезает через ограду и подходит вплотную к постаменту. Задрав голову, долго смотрит на памятник.

     Кружащиеся снежинки ложатся на взбитые в беспорядке кудри Александра Сергеевича Пушкина, стынут на припухлых губах, на тонких плечах.

     Александр Семенович Пушкин, осторожно ступая, обходит памятник кругом. На задней стороне постамента вырезана надпись.

     Александр Семенович, подойдя вплотную, разбирает по слогам каменные строки:


     Друзья мои, прекрасен наш союз!

     Он как душа неразделим и вечен-

     Неколебим, свободен и беспечен.

     Срастался он под сенью дружных муз.

     Куда бы нас ни бросила судьбина,

     И счастие куда б ни повело,

     Все те же мы: нам целый мир чужбина;

     Отечество нам Царское Село.


     Стихи читались с трудом. Слог их был непривычен и малопонятен, слова скользили и убегали от сознания. Но загадочная музыка, таившаяся в них, укачивала, несла на ритмических волнах, как необъяснимое колдовство.

     Это ощущение издавна было знакомо Александру Семеновичу. Оно овладевало им всегда, когда ему приходилось слушать музыку. Был ли это пастушеский рожок из бузины, гармошка ли в кубрике, хрустальный гром рояля из открытого люка кают-компании, или духовой оркестр в кронштадтском парке, но всякая мелодия завладевала Александром Семеновичем неотразимо и повелительно. Она убаюкивала его и уносила в неизведанные и сладостные просторы.

     Александр Семенович прочел по слогам последнюю строку. И вдруг обаяние музыки сорвалось, развеянное темным подозрением.

     Он еще раз прочел, повысив голос:


     Отечество нам Царское Село.


     Эта строка была понятна от первого до последнего слова. Больше: она повеяла в лицо дыханием чужого и ненавидимого мира.

     И она заставила Александра Семеновича насторожиться.

     Он отодвинулся от постамента и потемневшими глазами посмотрел на бронзовую спину Александра Сергеевича. В этом взгляде были смешаны подозрение и злость.

     - Царское Село тебе отечество?- сказал он вслух с таким выражением, словно хотел сказать: Так вот ты кто такой!- Царское!- повторил он с нажимом.- Царя все помните!

     Сжав челюсти, Александр Семенович круто обошел постамент и быстрыми шагами приблизился к оставленному за оградой чемодану.

     Он подхватил его ловким и стремительным рывком под мышку. Еще раз исподлобья взглянул на памятник.

     Бронзовый юноша, отечеством которого было Царское Село, смотрел теперь уже не через голову Александра Семеновича, а прямо на него. Чуть заметная усмешка, дружеская и печальная, змеилась на неподвижных губах.

     Александр Семенович нахмурился, поправил бескозырку и зашагал.

     Шел он размашисто и решительно. Словно после долгого колебания нашел верную линию, прямой, непетляющий путь. 3

     Дела в укрепрайоне было много. Девятнадцатый год кипел.

     В потревоженных и сдвинутых толщах страны глубоко бурлила кипящая, огненная лава, гоня на поверхность шлаки. Они выскакивали грязными гнойными пузырями, омерзительной накипью, шипели, брызгали перегоревшей гнусью и лопались. Шлаки плыли от периферии к огненным центрам. Туда, где жарче и сильной кипела лава, в которой они сгорали без остатка.

     Революционный Петроград притягивал к себе эти шлаки, как магнит. Вокруг Петрограда все время было неспокойно.

     Александр Семенович Пушкин с головой ушел в работу. Времени не хватало затыкать ежеминутно обнаруживавшиеся прорехи.

     Ближайшим помощником Александра Семеновича оказался военрук укрепленного района, бывший полковник Густав Максимилианович Воробьев.

     Сочетание пышно оперного, чужеземного имени и отчества с заурядной и смешной русской фамилией удивляло многих. Военрук в таких случаях раздраженно объяснял, что его прапрадед, прожив всю жизнь в Польше, принял католичество, и от него пошли Воробьевы с иностранными именами.

     Объяснять приходилось часто, и это приводило старика в бешенство. Это и заставило его просить о переводе из петроградского штаба, где была вечная толчея людей и вечное любопытство, в заштатный и немноголюдный укрепрайон.

     В первый день вступления в должность старик созвал всех сотрудников штаба района. Они собрались в назначенный час, ожидая каких-либо важных сообщений.

     Густав Максимилианович вышел к ним из кабинета, разгладил усы и произнес короткую речь. Смысл ее сводился к тому, что, не желая рассказывать каждому поодиночке историю своих прозвищ, военрук Воробьев сообщает ее для сведения всех в целях прекращения бесцельного любопытства. Изложив события жизни своего предка, Густав Максимилианович выразил надежду, что совместная работа с новыми сослуживцами будет приятна, поклонился, как актер, удачно спевший арию, и ушел, оставив сотрудников в полном недоумении.

     Был он малого роста, аккуратен и подтянут. Серебряный бобрик над высоким лбом и белые усы блестели свежестью только что выпавшего инея.

     Он был честным и преданным работником, восторженным либералом шестидесятнического толка.

     В день передачи должности коменданта укрепрайона Александру Семеновичу старик, окончив официальную информацию о положении в районе, выжидательно посмотрел на нового начальника.

     - Чего еще?- спросил Александр Семенович, видя неуспокоенность собеседника.

     - Вас, вероятно, удивляет несоответствие моего имени и отчества моей фамилии?- сердито начал военрук.

     Александр Семенович удивленно покосился на Воробьева.

     - С чего вы взяли? Фамилие как фамилие... А имя-отчество хоть сразу не выговоришь, а все же ничего несоответственного не видать.

     Густав Максимилианович Воробьев внезапно весь порозовел от удовольствия. Казалось, даже усы приняли розоватый оттенок.

     - Как приятно встретить человека столь свободных и широких взглядов!- сказал он, умиротворенно улыбаясь.- Я очень устал от бесцеремонного любопытства окружающих. Имена и прозвища мы не сами выбираем для себя, не правда ли, товарищ Пушкин? Вот, например, вы, наверное, не выбрали бы себе имени и фамилии, которая тоже должна стеснять вас...

     - Это с чего же ради?- Александр Семенович поднял голову от сводки артиллерийского имущества.- Чего мне стесняться?

     - Прошу извинить,- Воробьев склонился в изящном полупоклоне,- если я коснулся неприятной вам темы. Но вы должны сами понимать, что при имени и фамилии великою поэта у каждого должен возникать ряд ассоциативных предположений. Иначе говоря, на вас всегда ложится тяжелая тень прославленного имени. Это затрудняет...

     - Фамилие у вас русское, а разговор вроде имени-отчества, не сразу провернешь,- перебил, мрачнея, Александр Семенович.- Я кочегар. Кроме горя, в кочегарке ничего не хлебал. Со мной просто говорить надо, а не загвоздки выклеивать...

     - Извините, ради бога!- испуганно сказал Воробьев.- Я совершенно не то... Я просто хотел сказать, что здесь, в Детском Селе, ваша фамилия и имя звучат несколько парадоксально.

     - Ну вот... Говорите, хотели сказать просто, а опять загнули словцо!

     - Парадоксально- по-русски значит неправдоподобно,- мягко пояснил Воробьев.- В самом деле, здесь каждому мальчишке известно, что в нашем городе жил и учился Александр Сергеевич Пушкин. А теперь приехали вы, Пушкин, и к тому же еще Александр...

     - Ну и что?- вдруг зверея, рыкнул Александр Семенович.- Чего вы мне тычете под хвост вашим Пушкиным! Мне с ним не чай пить! Ему вон Царское Село- отечество, так на памятнике вырезано. А я в Гнилых Ручьях родился. Он, может, генералом был, а меня тятька с первого года из школы взял и в аптеку мыть бутылки за три рубля отдал. Я писать еле могу, и этого Пушкина только и помню, что тятя, тятя, наши сети и там про мертвеца... Чихал я на Пушкина! Нам нынче Детское Село отечество. А Царское мы с царем просто похерили! Да!

     Воробьев медленно отступал к двери, пока Александр Семенович нервно выбрасывал злые слова. У двери он сложил руки перед грудью, как будто собираясь молиться, и когда Александр Семенович кончил, старик сказал, и в голосе его комукрепрайона ощутил необычайное волнение и печаль:

     - Боже мой, боже мой! Вы, сегодняшний Пушкин, ничего не знаете об Александре Пушкине! Вы даже не знаете, что именно царская Россия отравила ему жизнь и задушила его! Вы...

     Александр Семенович встал злой, стиснув кулаки в карманах куртки.

     - Товарищ военрук! Я вам вот что скажу: идите подобру-поздорову работу сполнять. Вы тут бузите насчет Пушкина, а часовые у пороховых складов цигарки смолят! Дело нужно делать, а не лясы точить.

     Густав Максимилианович Воробьев выпрямился и вытянул руки по швам.

     - Слушаю, товарищ комендант!

     Выходя, он оглянулся на зарывшегося в сводки Александра Семеновича. Во взгляде старика были недоумение и обида.
4


     Первый весенний день пришел в блеске и свете, в ласковой свежести западного ветерка, овеянный запахом талых ручьев, земли, размокшей древесной коры.

     В конце рабочего дня к подъезду штаба укрепрайона подали оседланных лошадей.

     Александр Семенович Пушкин намеревался, в сопровождении военрука, проехать к железнодорожным путям, проверить состояние привокзальных окопов и проволочных заграждений, поставленных осенью. Обилие снега грозило затоплением окопов и сносом кольев.

     Лошади танцевали, разбрызгивая грязь, рвались из рук коновода и с тихим ржаньем, похожим на дружескую беседу, ласково покусывали друг друга за шею. Солнце, шумящая по стокам вода и угадываемый аромат сочных трав, еще прячущих ростки под землей, пьянили их и возбуждали.

     Густав Максимилианович сел в седло с привычной, почти молодой легкостью. Александр Семенович долго прыгал на одной ноге, силясь нацелиться другой в ускользающее стремя.

     Конь казался ему менее устойчивым и более вертким, чем палуба миноносца в шторм. Но, очутившись в седле, он сразу приобрел ту суровую и тяжелую каменную посадку, которая всегда делает конного моряка величественным и прекрасным, как всадника, изваянного великим ваятелем.

     Они прошлепали по лужам вдоль путей. Воробьев на ходу отмечал в записной книжке необходимые работы по приведению окопов в боеспособное состояние после спада воды.

     Больших повреждений по было, и, убедившись в благополучии, Александр Семенович с военруком повернули обратно. Весеннее солнце нехотя уходило за сиреневую сетку мокрых веток, зажигая тяжелые капли.

     Александр Семенович направлялся домой. Жил он, как и военрук, в домиках китайской деревни. Игрушечные эти постройки, выстроенные для императорских забав, служили теперь квартирами боевой семье укрепрайона.

     У поворота на Садовую Александр Семенович широко вдохнул душистую свежесть вечера и вдруг сказал военруку:

     - Пройдемся, что ли? Надоело на этом живом заборе болтаться... Вечер хорош!

     Густав Максимилианович Воробьев кивнул.

     Они слезли с седел, отдали лошадей коноводу и медленно пошли по Садовой к куполам дворца, свежим и омытым. Овальная корма лицейского здания медленно надвигалась на них. За нею темнел садик.

     Поравнявшись с лицеем, Александр Семенович, неожиданно для самого себя, свернул вправо, в пролом садовой решетки. Воробьев тоже безмолвно последовал за ним.

     После первого разговора, так неудачно закончившегося, военрук больше не заговаривал с комендантом ни о своей, ни о его фамилии. Они говорили друг с другом только о служебных заботах, немногословно и деловито. Но Александр Семенович постепенно привык к спокойному, вежливому и работящему старику. Первые дни он подозрительно наблюдал за ним. Прошлое военрука заставляло коменданта держаться настороже. Он инстинктинпо не доверял всему, что имело корни в прошлом. Но старик работал безукоризненно, как хорошо выверенный механизм, и недоверие Александра Семеновича рассеивалось. Укрепрайон подтянулся. Часовые больше не курили на постах, и красноармейцы гарнизона перестали появляться на улицах в раздерганном виде, со спадающими штанами. Александр Семенович получил закалку образцовой морской дисциплины и не переносил разнузданности и беспорядка. Военрук приложил много труда к налаживанию военного организма города, и Александр Семенович высоко оцепил этот труд.

     Сквозь стволы деревьев засерел гранит. Солнце обливало бронзу памятника влажной лаковой паутиной. Александр Семенович вышел на центральную аллею и присел на скамью против памятника.

     Александр Сергеевич Пушкин сидел в неизменившейся позе и незаметно дышал апрельским медом.

     Александр Семенович Пушкин откинулся на спинку скамьи, невольно и незаметно для себя приняв позу бронзового двойника. После долгого молчания сказал с коротким смешком:

     - Чудно все-таки... Он Пушкин, и я Пушкин. Он Александр, и я тоже. А между прочим, в общем, никакого сходства.

     Военрук осторожно повернулся к Александру Семеновичу, наблюдая за ним искоса и нерешительно. Александр Семенович продолжал:

     - Жил вот тоже тут... Может, на этой самой скамье сидел и не имел в думке, что мы тут сядем и на него смотреть будем...

     Густав Максимилианович сухо кашлянул в усы.

     - Разрешите доложить, товарищ Пушкин, что в этом вы заблуждаетесь. Он отлично знал, что будет тут сидеть и смотреть на нас.

     Александр Семенович взглянул на военрука с сомнительным любопытством:

     - Турусы на колесах! Как это человек может знать, где его после смерти посадят? Поди, иной не знает даже, на каком кладбище похоронят. А тут не кладбище, а сад. Здесь одних садов в неделю по обойдешь. Угадай, в каком...

     - И все-таки, уверяю вас, Александр Семенович, что Александр Сергеевич это знал... То есть он не рассчитывал, конечно, что поместят его именно на этом месте. Но вообще знал, что дождется памятника, и даже сам предсказал.

     Александр Семенович порылся в кармане и вытащил кисет.

     - Ну-ну,- произнес он врастяжку, заворачивая цигарку,- уверенный, значит, человек был. Он, что ж, кроме как стихи писать, гаданьем занимался?

     - Нет,- ответил Воробьев без улыбки,- он в стихах именно и предсказал.

     Александр Семенович выпустил изо рта голубой клуб дыма, на мгновение закрывший бронзового двойника.

     - Занятно это вы говорите, Густав Максимилианович. Выходит, угадал свою судьбу?

     - Да. Это замечательные стихи. Они будут жить, пока на земле будут жить люди. Хотите, я вам прочту?- неожиданно предложил Воробьев.

     - Валяйте!- равнодушно согласился Александр Семенович.- Какое такое предсказание?

     Воробьев сцепил пальцы рук, сложенных на колене, и поднял глаза к верхушкам деревьев. В его суховатом чистом стариковском лице словно проступил внутренний свет, помолодивший его.

     Голос его был надтреснут и тих, почти робок:


     Я памятник себе воздвиг нерукотворный,

     К нему не зарастет народная тропа,

     Вознесся выше он главою непокорной

     Александрийского столпа...
5


     Александр Семенович слушал, куря.

     Он не отрывал взгляда от Александра Сергеевича. Положительно, отлитое из бронзы худощавое юношеское лицо жило своей таинственной жизнью, и это озадачивало Александра Семеновича. Вероятно, мерцание закатного света сквозь нотки создавало эту иллюзию жизни и движения, по Александр Семенович готов был поклясться, что при первых звуках стихов двойник на резной скамье слегка подался вперед и как будто стал прислушиваться. Но голос военрука отвлек внимание от памятника.

     Знакомое ощущение музыки уже охватывало Александра Семеновича. Стихи текли, как волна. Как и эти, врезанные в камень памятника, они доходили до сознания Александра Семеновича музыкой, напевом, а не словами.

     В них было много чуждых слуху звукосочетаний, как будто другого, нерусского языка. Или не того русского языка, какой знал Александр Семенович, на каком привык разговаривать.

     Столп, лира, пиит, сущий- это мешало уследить за смыслом и раздражало.

     Только на четвертом периоде мерного качания стиха Александр Семенович повернул голову к Воробьеву, и глаза сузились. Лицо его стало напряженно внимательным.


     И долго буду тем любезен я народу,

     Что чувства добрые я лирой пробуждал,

     Что в мой жестокий век восславил я свободу

     И милость к падшим призывал.


     Тот же внутренний ясный свет, которым сияли глаза военрука, пробежал теперь в глазах Александра Семеновича.

     Он ближе подвинулся к Воробьеву и в неподвижности дослушал до конца.

     Минуту оба молчали.

     Первый пошевелился Воробьев.

     - Что скажете, товарищ Пушкин?

     Александр Семенович поднял руку и пошевелил в воздухе пальцами, будто ловил другие, не привычно-ежедневные, а новые и волнующие слова.

     - Здорово!- сказал он наконец, так и не найдя этих слов, и вдруг потускнел и нахмурился.

     Воробьев выжидательно смотрел на него.

     - А вот божье веленье ни при чем! Начал про свободу и вдруг богом всю музыку спортил!

     Густав Максимилианович Воробьев рознял сцепленные пальцы и всплеснул руками в воздухе.

     - Александр Семенович, товарищ Пушкин! Вы же поймите, в какое время он писал! Сто лет назад! В то время Маркс только родился и во всем мире была только одна республика, в Америке. Кроме отдельных передовых личностей, люди без оглядки на бога пальцем боялись пошевельнуть.

     - Разве что так,- протянул Александр Семенович, пристально смотря на бронзового Александра Сергеевича.- Только если он стихи писал знаменитые, следственно, был передовой личностью, как вы говорите. Вот тут и не сходится. Выходит- бог в нем крепко сидел, вроде глиста. И царь тоже.

     Густав Максимилианович мгновенно помигал ресницами и вдруг захохотал дружелюбным басовым смешком.

     - А знаете, Александр Семенович, мне нравится ваша логика. Твердая, организованная и последовательная.

     - Чего это за ягода логика?- спросил Александр Семенович.- Опять непонятно заговорили?

     - Ну, образ мыслей. Вас не собьешь с линии.

     - Это верно. Я хоть серый и дальше азбуки не пошел, а свою думку держу крепко.

     - Это мне в вас и нравится. Во всех вас, во всех большевиках,- ясная целеустремленность и боевая непримиримость мысли.

     Оба замолчали. Солнце скатывалось к горизонту. Последние лучи, прорвавшись сквозь невод ветвей, вспыхнули вокруг кудрявой головы Александра Сергеевича Пушкина, окружив ее трепетным ореолом.

     - Пора идти!- сказал Александр Семенович.

     - Хотите, товарищ Пушкин, у меня чайку попить?- предложил Воробьев.- А я вам еще Пушкина дома почитаю. Там уже бога не будет. А вам нужно же узнать как следует своего однофамильца. Неужели вы его совсем не знаете?

     - Чудак вы, Густав Максимилианович,- ответил Александр Семенович,- я же вам говорил! Моего всего образования- первый класс в деревенской школе. А после некогда было. Моешь в аптеке бутылки с восьми и до двенадцати- спину и руки до того ломит, что не знай, как до лежака дорваться. Я до флота и газет почти не читал. Только на корабле, уже в организации, глаза открыл на книгу. Но все политическое. На другое времени не хватало. А вы- Пушкин! Куда мне! А насчет чаю- согласен. Потопали!

     В комнате Воробьева гостеприимно гудела буржуйка.

     Такая же чистенькая и аккуратная, как муж, вся в белых букольках, жена военрука приветливо встретила гостя. Расставила на столе холодную баранину, нарезанную воблу, черную патоку в вазочке, заварила в чайнике яблочную крошку.

     Густав Максимилианович вынул из стола перевязанные ниточкой очки, ловко приладил их к носу. Достал с полки коленкоровый томик.

     Электричество горело тускло. Нити лампочки едва накалялись красноватым сиянием. Воробьев зажег керосиновую лампу и присел к ней.

     В этот вечер и состоялось первое настоящее знакомство Александра Семеновича с Александром Сергеевичем.

     Воробьев прочел Александру Семеновичу посвященное декабристам Послание в Сибирь, послание Чаадаеву, Деревню, Анчар, Кинжал.

     К каждому прочитанному стихотворению Воробьев давал короткое пояснение, рассказывал Александру Семеновичу внутренний, тайный смысл стихов, переводя высокий язык символов и образов на понятную для слушателя будничную речь.

     Музыка стихов начинала звучать для Александра Семеновича осмысленно. Юноша из лицейского садика вставал перед ним в ином облике. Он исподволь становился своим.

     Комендант и военрук засиделись долго за полночь. Жена Воробьева тихой мышью ушла в спальню.

    

... ... ...
Продолжение "Комендант Пушкин" Вы можете прочитать здесь

Читать целиком
Все темы
Добавьте мнение в форум 
 
 
Прочитаные 
 Комендант Пушкин
показать все


Анекдот 
Человек создал Бога. Обратное еще нужно доказать. Данкин.
показать все
    Профессиональная разработка и поддержка сайтов Rambler's Top100