Вход    
Логин 
Пароль 
Регистрация  
 
Блоги   
Демотиваторы 
Картинки, приколы 
Книги   
Проза и поэзия 
Старинные 
Приключения 
Фантастика 
История 
Детективы 
Культура 
Научные 
Анекдоты   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Персонажи
Новые русские
Студенты
Компьютерные
Вовочка, про школу
Семейные
Армия, милиция, ГАИ
Остальные
Истории   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Авто
Армия
Врачи и больные
Дети
Женщины
Животные
Национальности
Отношения
Притчи
Работа
Разное
Семья
Студенты
Стихи   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Иронические
Непристойные
Афоризмы   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рефераты   
Безопасность жизнедеятельности 
Биографии 
Биология и химия 
География 
Иностранный язык 
Информатика и программирование 
История 
История техники 
Краткое содержание произведений 
Культура и искусство 
Литература  
Математика 
Медицина и здоровье 
Менеджмент и маркетинг 
Москвоведение 
Музыка 
Наука и техника 
Новейшая история 
Промышленность 
Психология и педагогика 
Реклама 
Религия и мифология 
Сексология 
СМИ 
Физкультура и спорт 
Философия 
Экология 
Экономика 
Юриспруденция 
Языкознание 
Другое 
Новости   
Новости культуры 
 
Рассылка   
e-mail 
Рассылка 'Лучшие анекдоты и афоризмы от IPages'
Главная Поиск Форум

Бабель, Исаак - Бабель - Публицистика

Проза и поэзия >> Русская довоенная литература >> Бабель, Исаак
Хороший Средний Плохой    Скачать в архиве Скачать 
Читать целиком
Исаак Бабель. Публицистика

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Конармия". М., "Правда", 1990.

OCR & spellcheck by HarryFan, 5 December 2000

-----------------------------------------------------------------------



    Содержание:


    Первая помощь

    О лошадях

    Недоноски

    Битые

    Дворец материнства

    Эвакуированные

    Мозаика

    Заведеньице

    О грузине, керенке и генеральской дочке

    Слепые

    Вечер

    Я задним стоял

    Зверь молчит

    Финны

    Новый быт

    Случай на Невском

    Святейший патриарх
Газета "Новая жизнь", 1918 год
ПЕРВАЯ ПОМОЩЬ


    Каждый день люди подкалывают друг друга, бросают друг друга с мостов в черную Неву, истекают кровью от неправильных или несчастных родов. Так было. Так есть.

    Для того, чтобы спасать маленьких людей, гранящих тротуары большого города, существуют станции скорой помощи.

    Так и называется - скорая или первая помощь. Если вы хотите знать, как помогают в Петрограде, как быстро помогают в Петрограде, - я могу вам рассказать.

    В канцелярии станций царствует великое молчание. Есть длинные комнаты, блестящие пишущие машинки, стопочки бумаги, подметенные полы. Есть еще испуганная барышня, года три тому назад начавшая писать бумажонки и журналы и не могущая - в силу инерции - остановиться. А остановиться не мешало бы, потому что давно уже - ни бумажонки, ни журналы никому не нужны. Кроме барышни - людей нет. Барышня - это штат. Можно даже сказать - штат сверх комплекта. Если нет лошадей, нет бензина, нет работы, нет докторов, нет пекущихся, нет опекаемых - зачем же тогда комплекты?

    Всего этого действительно нет. Когда-то было три автомобиля - "лежачих", как их называют служащие, и четыре "нележачих". Они и есть, но на вызовы не выезжают, потому что нет бензина. Бензина давно нет. Недавно кому-то надоело это тихое положение. Кто-то прикрепил значок к сюртуку и поехал в Смольный.

    Начальство ответило: "Общее количество бензина, числящегося на городских складах столицы, доходит до двух с половиной пудов". Начальство, может быть, ошиблось. Однако возражать нечего.

    Было еще шесть кареток при пожарных частях. В настоящее время они отдыхают. Пожарные команды не дают лошадей - "для себя не хватает".

    Итак, осталась одна каретка. Для нее нанимают двух лошадей у извозопромышленника и платят ему за это 1000 в месяц.

    Из многочисленных вызовов - в день удовлетворяются два или три. Больше не успеть - концы большие, лошади тощие. На место происшествия, если оно, скажем, на Васильевском, приезжают через час-два. Человек уже помер, или человека вообще нет, - исчез. Если же пострадавший оказывается в наличности, то он с прохладцей отвозится в больницу, а карета после роздыха отправляется дальше - на вызов, имевший место часов пять тому назад. Для регистрации деятельности учреждения существует специальная книга - книга отказов. В нее вносятся случаи, когда помощь не была оказана. Пухлая книга, самая важная, единственная книга. Других не надо.

    Единственную шевелящуюся каретку обслуживают 22 человека персонала - из них 11 фельдшеров и 7 санитаров. Очень возможно, что все они получают жалованье и даже по сложной схеме - с прибавкой на дороговизну.

    При станции нет никаких учреждений, иллюстрирующих ее деятельность, нет музеев, больниц. В Западной Европе, во многих городах такие музеи представляют исключительный интерес, живую и скорбную летопись городской жизни. В них собраны орудия убийства, самоубийства, письма самоубийц - молчащие и красноречивые свидетельства о человеческих тяготах, о гибельном влиянии города и камня.

    У нас этого нет. У нас ничего нет - ни скорой, ни помощи. Есть только - трехмиллионный город, недоедающий, бурно сотрясающийся в основах своего бытия. Есть много крови, льющейся на улице и в домах.

    Станция, находившаяся в ведении Красного Креста, перешла теперь к городу. Очевидно, что-то ему нужно предпринять.
О ЛОШАДЯХ


    То, что называлось раньше Петроградскими скотобойнями, ныне не существует. Ни одного быка, ни одного теленка не доставляют на скотный двор. Быки есть только у входа замечательного, по величественной и ясной архитектуре, главного флигеля - бронзовые быки, символы мощи, обилия и богатства. Нынче они сиротливы - эти символы - и живут собственной отдельной жизнью. Я брожу по скотному двору. Он мертвенно пуст, пуст до странности. Белый снег блестит под светлым и холодным солнцем Петрополя. Слабо протоптанные дорожки ведут в разные стороны. Мощные приземистые строения чисто выметены и молчат. Ни одного человека вокруг, ни одного голоса, ни одной травинки на земле. Только воронье с криком носится над местами, где когда-то дымилась кровь и трепетали только что переставшие жить внутренности.

    Я ищу конебойню, но в продолжении четверти часа не нахожу на обширных дворах ни одной души, у которой можно было бы справиться о пути. Наконец, добрел. Картина изменилась. Здесь не пусто. Наоборот. Десятки, сотни лошадей понуро стоят в стойлах. Они дремлют от истощения, едят собственный кал и деревянные столбы изгородей. Изгороди теперь покрыты железными рельсами. Это сделано для того, чтобы предохранить наполовину съеденные лошадьми столбы от конечной гибели.

    Полуразрушенное голодными животными дерево - вот нынешний символ - в противовес прошедшему - бронзовым быкам, наполненным тугим, красным, жирным мясом.

    Десятки татар заняты убоем лошадей. Это чисто татарское дело. Наши бойцы, сидящие без работы, до сих пор не решились приступить к нему. Не могут, душа не пускает.

    Это приносит вред. Татары совершенно не обучены своему ремеслу. Не менее четверти всех шкур пропадает бесплодно - не знают, как их снимать. Старых бойцов теперь не хватает. Сейчас вы узнаете - почему.

    Я хожу с доктором мимо строений, где убивают лошадей. Мясники проносят дымящиеся туши, кони падают на каменные полы и умирают без стона. Доктор говорит мне скучные и привычные слова о том, что у нас во всем хаос, что и на конебойнях хаос, надо бы то и другое, проектируют всяческие меры.

    Я узнаю страшную статистику. Против 30-40 лошадей, шедших на убой в прежнее время, - теперь ежедневно на скотный двор поступает 500-600 лошадей. Январь дал 5 тысяч убитых лошадей, март даст 10 тысяч. Причины - нет корма. Татары платят за истощенную лошадь 1000-1500-2000 рублей. Страшно повысился качественный уровень убиваемых лошадей. Раньше бойня видела только старых, издыхающих. Теперь сплошь и рядом идут в резку превосходные рабочие кони, трехлетки, четырехлетки. Продают все - легковые извозчики, ломовые, частные владельцы, окрестные крестьяне. Процесс "обезлошадения" идет со страшной быстротой, и это перед весной, перед рабочей порой. Паровая движущая сила исчезает катастрофически. С живой силой - столь нужной нам - происходит то же. Останется ли вообще что-нибудь?

    Высчитано, что с октября (месяц, когда обозначалось огромное увеличение резки) убито количество лошадей, в нормальное время могущих обеспечить работу боен в течение 12-15 лет.

    Я вышел из места лошадиного успокоения и отправился в трактир "Хуторок", что находится напротив скотобоен. Настало обеденное время. Трактир был наполнен татарами - бойцами и торговцами. От них пахло кровью, силой, довольством. За окном сияло солнце, растапливая грязный снег, играя на хмурых стеклах. Солнце лило лучи на тощий петроградский рынок - на мороженых рыбешек, на мороженую капусту, на папиросы "Ю-ю" и на восточную "гузинаки". За столиками рослые татары трещали на своем языке и требовали себе к чаю варенья на 2 рубля. Возле меня примостился мужичонка. Мигая глазами, он сообщил, что в нынешнее время каждый татарин тысяч по пяти, а может, и по десяти в месяц зашибает, "всех лошадей скупили, дочиста всех".

    Потом я узнал, что и русские за ум взялись. Тоже промышляют. "Что поделаешь? Раньше конину татары ели, а нынче весь народ и даже господа..."

    Солнце светит. У меня странная мысль: всем худо, все мы оскудели. Только татарам хорошо, веселым могильщикам благополучия. Потом мысль уходит. Какие там татары?.. Все - могильщики.
НЕДОНОСКИ


    Нагретые белые стены исполнены ровного света.

    Не видно Фонтанки, скудной лужей расползшейся по липкой низине. Не видно тяжелого кружева набережной, захлестнутой вспухшими кучами нечистот из рыхлого черного снежного месива.

    По высоким теплым комнатам бесшумно снуют женщины в платьях серых или темных. Вдоль стен - в глубине металлических ванночек лежат с раскрытыми серьезными глазами молчащие уродцы - чахлые плоды изъеденных, бездушных низкорослых женщин, женщин деревянных предместий, погруженных в туман.

    Недоноски, когда их доставляют, имеют весу фунт - полтора. У каждой ванночки висит табличка - кривая жизни младенца. Нынче это уж не кривая. Линия выпрямляется. Жизнь в фунтовых телах теплится уныло и призрачно.

    Еще одна неприметная грань замирания нашего: женщины, кормящие грудью, все меньше дают молока.

    Их немного - кормилиц. Пять - на тридцать младенцев. Каждая кормит четырех чужих и одного своего. Так в приюте и произносят скороговоркой; четыре чужих, одно свое.

    Кормить надо через каждые три часа. Праздников нет. Спать можно два часа сряду - не более.

    Каждый день женщинам, к груди которых по семь раз в сутки присасываются пять синих, тонких ртов, выдают по три восьмых хлеба.

    Они стоят вокруг меня, грудастые, но тонкие - все пятеро - в монашеских своих одеждах и говорят:

    - Докторша высказывает - молока мало даете, дети в весе не растут... Душой бы рады, кровь, чувствуем, сосут... К извозчикам бы приравняли... В управе сказывали: не рабочие... Пошли вон мы нынче вдвоем в лавку, ходим, ноги гнутся, стали мы, смотрим друг дружке в глаза, падать хотим, не можем двинуться...

    Они просят меня о карточках, о дополнениях, кланяются, стоят вдоль стен, и лица их краснеют и становятся напряженными и жалкими, как у просительниц в канцелярии.

    Я отхожу. Надзирательница идет вслед за мной и шепчет:

    - Все нервные стали... Слова не скажешь, плачут... Мы уж молчим, покрываем. Солдат тут к одной ходит - пусть ходит...

    Я узнаю историю той, к которой солдат ходит. Она поступила в приют год тому назад - маленькая, крохотная, деловитая женщина. Только и было у нее большого, что тяжелая молочная грудь. Молока у ней было больше, чем у всех других кормилиц приюта. Прошел год: год карточек, корюшки и размножившихся скрюченных телец, на ходу выдавленных безликими, бездумными женщинами Петрограда. Теперь у маленькой деловитой женщины нет молока. Она плачет, когда ее обижают, и злобно тычет детям пустую грудь и отворачивается, когда кормит.

    Дали бы маленькой женщине еще три восьмых, приравняли бы к извозчикам, сделали бы что-нибудь... Ведь рассудить-то надо, детей-то ведь жалко, если не помрут - из детей юноши и девушки выйдут, им жизнь делать надо. А что, как они возьмут да на три восьмых жизнь и сделают. И выйдет жизнь куцая. А мы на нее - куцую - довольно насмотрелись.
БИТЫЕ


    Это было неделю тому назад. Все утро я ходил по Петрограду, по городу замирания и скудости. Туман - мелкий, всевластный - клубился над сумраком каменных улиц. Грязный снег превратился в тускло блистающие черные лужи.

    Рынки - пусты. Бабы обступили торговцев, продающих то, что никому не нужно. У торговцев все еще тугие розовые щеки, налитые холодным жиром. Их глазки - голубые и себялюбивые - щупают беспомощную толпу женщин, солдат в цивильных брюках и стариков в кожаных галошах.

    Ломовики проезжают мимо рынка. Лица их нелепы и серы; брань нудна и горяча по привычке; лошади огромны, кладь состоит из сломанных плюшевых диванов или черных бочек. У лошадей тяжелые мохнатые копыта, длинные, густые гривы. Но бока их торчат, ноги скользят от слабости, напряженные морды опущены.

    Я хожу и читаю о расстрелах, о том, как город наш провел еще одну свою ночь. Я иду туда, где каждое утро подводят итоги.

    В часовне, что при мертвецкой, идет панихида.

    Отпевают солдата.

    Вокруг три родственника. Мастеровые, одна женщина. Мелкие лица.

    Батюшка молится худо, без благолепия и скорби. Родственники чувствуют это. Они смотрят на священника тупо, выпучив глаза.

    Я заговариваю со сторожем.

    - Этого хоть похоронят, - говорит он. - А то вон у нас лежат штук тридцать, по три недели лежат, каждый день сваливают.

    Каждый день привозят в мертвецкую тела расстрелянных и убитых. Привозят на дровнях, сваливают у ворот и уезжают.

    Раньше опрашивали - кто убит, когда, кем. Теперь бросили. Пишут на листочке - "неизвестного звания мужчина" и относят в морг.

    Привозят красноармейцы, милиционеры, всякие люди.

    Эти визиты - утренние и ночью - длятся год без перерыва, без передышки. В последнее время количество трупов повысилось до крайности. Если кто, от нечего делать, задает вопрос - милиционеры отвечают: "убит при грабеже".

    В сопровождении сторожа я иду в мертвецкую. Он приподнимает покрывала и показывает мне лица людей, умерших три недели тому назад, залитые черной кровью. Все они молоды, крепкого сложения. Торчат ноги в сапогах, портянках, босые восковые ноги. Видны желтые животы, склеенные кровью волосы. На одном из тел лежит записка:

    - Князь Константин Эболи де Триколи.

    Сторож отдергивает простыню. Я вижу стройное сухощавое тело, маленькое, оскаленное, дерзкое, ужасное лицо. На князе английский костюм, лаковые ботинки с верхом из черной замши. Он единственный аристократ в молчаливых стенах.

    На другом столе я нахожу его подругу-дворянку, Франциску Бритти. Она после расстрела прожила еще в больнице два часа. Стройное багровое ее тело забинтовано. Она также тонка и высока, как князь. Рот ее раскрыт. Голова приподнята - в яростном быстром стремлении. Длинные белые зубы хищно сверкают. Мертвая - она хранит печать красоты и дерзости. Она рыдает, она презрительно хохочет над убийцами.

    Я узнаю самое главное: трупы не хоронят, потому что не на что их хоронить. Больница не хочет тратиться на похороны. Родных нет. Комиссариат не внемлет просьбам, отговаривается и отписывается. Администрация пойдет в Смольный.

    Конечно.

    Все там будем.

    - Теперь ничего, - повествует сторож, - пущай лежат, погода держит, а как теплота вдарит, тогда всей больницей беги...

    Неубранные трупы - злоба дня в больнице. Кто уберет - это, кажется, сделалось вопросом самолюбия.

    - Вы били, - с ожесточением доказывает фельдшер, - вы и убирайте. Сваливать ума хватает... Ведь их, битых-то, что ни день - десятки. То расстрел, то грабеж... Уж сколько бумаг написали...

    Я ухожу из места, где подводят итоги.

    Тяжко.
ДВОРЕЦ МАТЕРИНСТВА


    По преданию его строил Растрелли.

    Темно-красный фасад, оживленный тонкими колоннами, - этими верными, молчащими и изысканными памятниками императорского Петрополя - менее торжествен, чем великолепные, в тонкой и простой своей законченности, дворцы Юсуповых и Строгановых.

    Дворец принадлежал Разумовскому. Потом в нем воспитывались благородные девицы-сироты. У благородных сирот была начальница. Начальница жила в двадцати двух высоких, светлых голубых комнатах.

    Теперь нет Разумовского, нет начальницы. По растреллиевским коридорам, шаркая туфлями, тяжелой поступью беременных, расхаживают восемь женщин с оттопыренными животами.

    Их только восемь. Но дворец принадлежит им. И так он называется - Дворец Материнства.

    Восемь женщин Петрограда с серыми лицами и вспухшими от беготни ногами. Их прошлое: месяцы хвостов и потребительских лавок; гудки заводов, призывающие мужей на защиту революции; тяжелая тревога войны и неведомо куда влекущее содрогание революции.

    Уже теперь бездумность нашего разрушения бесстрастно предъявляет счета безработицы и голода. Людям, возвращающимся с фронта, нечего делать, женам их не на что рожать, фабрики возносят к небу застывшие трубы. Бумажный туман - денежный и всяческий, - призрачно мелькавший перед оглушенными нашими лицами, замирает. А земля все вертится. Человеки мрут, человеки рождаются.

    Мне приятно говорить об огоньке творчества, затеплившегося в пустых наших комнатах. Хорошо, что здание Института не отведено для комитетов по конфискации и реквизиции. Хорошо, что с белых столов не льются жидкие щи и не слышны столь обычные слова об арестах.

    Дом этот будет называться Домом материнства. В декрете говорится: он будет помогать женщине в тяжких и величественных ее обязанностях.

    Дворец порывает с жандармскими традициями Воспитательного дома, где дети мерли или, в счастливом случае, выходили в "питомцы". Дети должны жить. Рождать их нужно для лучшего устроения человеческой жизни.

    Такова идея. Ее надо провести до конца. Надо же когда-нибудь делать революцию.

    Вскинуть на плечо винтовку и стрелять друг в дружку - это, может быть, иногда бывает неглупо. Но это еще не вся революция. Кто знает - может быть, это совсем не революция.

    Надобно хорошо рожать детей. И это - я знаю твердо - настоящая революция.

    Дворец материнства начал работать три дня тому назад. Районные советы прислали первых пациенток. Начало положено. Главное - впереди.

    Предположено открыть школу материнства. Приходить будет всякий, кто захочет. Будут учить - чистоте, тому, как сохранить жизнь ребенка и матери. Этому поучиться надо. В начале столетия в родильных наших приютах умирало до 40% рожениц. Цифра эта не опускалась ниже 15-20%. Теперь, в связи с худосочием и малокровием, количество смертей увеличивается.

    Женщины будут поступать во Дворец на восьмом месяце беременности. Полтора месяца до родов они проведут в условиях покоя, сытости и разумной работы. Платы никакой. Рождение детей - дань государству. Государство оплачивает ее.

    После родов матери остаются во Дворце в течение 10-20-42 дней, до полного восстановления сил. Раньше из приютов уходили на третий день: "по хозяйству некому присмотреть, дети не кормлены..."

    Предполагается устроить школу хозяек-заместительниц. Заместительницы будут следить за домом рожениц, находящихся во Дворце.

    Есть уже начатки музея-выставки. В нем мать увидит хорошую простейшую кровать, белье, нужную пищу, увидит муляжи с сифилитическими, оспенными язвами, прочтет наши статистические карты с приевшимися, но все же первыми в мире цифрами о смертности детей. На выставке она сможет купить за дешевую плату белье, пеленки; препараты.

    Таковы зародыши идеи, революционной идеи "социализации женщины".

    В просторные залы пришли первые восемь матросских и рабочих жен. Залы принадлежат им. Залы нужно удержать и раскинуть широко.
ЭВАКУИРОВАННЫЕ


    Был завод, а в заводе - неправда. Однако в неправедные времена дымились трубы, бесшумно ходили маховики, сверкала сталь, корпуса сотрясались гудящею дрожью работы.

    Пришла правда. Устроили ее плохо. Сталь померла. Людей стали рассчитывать. В вялом недоумении машины тащили их на вокзалы и с вокзалов.

    Покорные непреложному закону рабочие люди бродят теперь по земле неведомо зачем, словно пыль, ничем не ценимая.

    Несколько дней тому назад происходила "эвакуация" с Балтийского завода. Всунули в вагон четыре рабочих семьи. Вагон поставили на паром и - пустили. Не знаю - хорошо ли, худо ли был прикреплен вагон, к парому. Говорят - совсем почти не был прикреплен.

    Вчера я видел эти четыре "эвакуированных" семьи. Они рядышком лежат в мертвецкой. Двадцать пять трупов. Пятнадцать из них дети. Фамилии все подходящие для скучных катастроф - Кузьмины, Куликовы, Ивановы. Старше сорока пяти лет никого.

    Целый день в мертвецкой толкутся между белыми гробами женщины с Васильевского, с Выборгской. Лица у них совсем такие, как у утопленников - серые.

    Плачут скупо. Кто ходит на кладбище, тот знает, что у нас перестали плакать на похоронах. Люди все торопятся, растеряны, мелкие и острые мыслишки без устали буравят мозг.

    Женщины более всего жалеют детей и кладут бумажные гривенники на скрещенные малые руки. Грудь одной из умерших, прижавшей к себе пятимесячного задохнувшегося ребенка, вся забросана деньгами.

    Я вышел. У калитки, в тупичке, на сгнившей лавочке сидели две согнутые старухи. Слезливыми бесцветными глазами они глядели на рослого дворника, растапливавшего черный ноздреватый снег. Темные ручьи растекались по липкой земле.

    Старухи шептались об обыденной своей суете. У столяра сын в красногвардейцы пошел - убили. Картошки нету на рынках и не будет. Грузин во дворе поселился, конфектами торгует, генеральскую дочь-институтку к себе сманил, водку с милицией пьет, денег ему со всех концов несут.

    После этого - одна старуха рассказала бабьими и темными своими словами, - отчего двадцать пять человек в Неву упали.

    - Анжинеры от заводов все отъехамши. Немец говорит - земля евонная. Народ потолкался, потом квартиры все побросали, домой едут. Куликовы, матушка, на Калугу подались. Стали плот сбивать. Три дня бились. Кто напился, а другому горько, сидит, думает. А инженеров - нету, народ темный. Плот сбили, отплыл он, все прощаться стали. Река заходила, народ с детишками, с бабами попадал. Вырядили-то хорошо, восемь тысяч на похороны дали, панихиды каково служат, гробы все глазетовые, уважение сделали рабочему народу.
МОЗАИКА


    В воскресенье - день праздника и весны - товарищ Шпицберг говорил речь в залах Зимнего дворца.

    Он озаглавил ее: "Всепрощающая личность Христа и блевотина анафемы христианства".

    Бога товарищ Шпицберг называет - господин Бог, священника - попом, попистом и чаще всего - пузистом (от слова - пузо).

    Он именует все религии - лавочка шарлатанов и эксплуататоров, поносит пап римских, епископов, архиепископов, иудейских раввинов и даже тибетского далай-ламу, "экскременты которого одураченная тибетская демократия считает целебным снадобьем".

    В отдельном углу зала сидит служитель. Он брит, худ и спокоен. Вокруг него кучка людей - бабы, рабочие, довольные жизнью, бездельные солдаты. Служитель рассказывает о Керенском, о бомбах, рвавшихся под полами, о министрах, прижатых к гладким стенам гулких и сумрачных коридоров, о пухе, выпущенном из подушек Александра II-го и Марии Феодоровны.

    Рассказ прервала старушка. Она спросила:

    - Где, батюшка, здесь речь говорят?

    - Антихрист в Николаевской зале, - равнодушно ответил служитель.

    Солдат, стоявший неподалеку, рассмеялся.

    - В зале - антихрист, а ты здесь растабарываешь...

    - Я не боюсь, - так же равнодушно, как и в первый раз, ответил служитель, - я с ним день и ночь живу.

    - Весело живешь, значит...

    - Нет, - сказал служитель, подняв на солдата выцветшие глаза, - невесело живу. Скучно с ним.

    И старик уныло рассказал улыбающемуся народу, что его черт - куцый и пугливый, ходит в калошах и тайком портит гимназисток.

    Старику не дали договорить. Его увели сослуживцы, объявив, что он после октября "маненько тронулся".

    Я отошел в раздумьи. Вот здесь - старик видел царя, бунт, кровь, смерть, пух из царских подушек. И пришел к старику антихрист. И только и нашел черт дела на земле, что мечтать о гимназистках, таясь от адмиралтейского подрайона.

    Скучные у нас черти.


    Проповедь Шпицберга об убиении господина Бога явно не имеет успеха. Слушают вяло, хлопают жидко.

    Не то происходило неделю тому назад, после такой же беседы, заключавшей в себе "слова краткие, но антирелигиозные". Четыре человека тогда отличились - церковный староста, щуплый псаломщик, отставной полковник в феске и тучный лавочник из Гостиного. Они подступили к кафедре. За ними двинулась толпа женщин и угрожающе молчавших приказчиков.

    Псаломщик начал елейно:

    - Надобно, друзья, помолиться.

    А кончил шепотком:

    - Не все дремлют, друзья. У гробницы отца Иоанна мы дали нынче клятвенное обещание. Организуйтесь, друзья, в своих приходах.

    Сошедши, псаломщик добавил, от злобы призакрыв глаза и вздрагивая всем телом:

    - До чего все хитро устроено, друзья.

    О раввинах, о раввинах-то никто словечка не проронит...

    Тогда загремел голос церковного старосты:

    - Они убили дух русской армии.

    Полковник в феске кричал: "не позволим", лавочник тупо и оглушающе вопил: "жулики", растрепанные, простоволосые женщины жались к тихонько усмехавшимся батюшкам, лектора прогнали с возвышения, двух рабочих красногвардейцев, израненных под Псковом, прижали к стене. Один из них кричал, потрясая кулаком:

    - Мы игру-то вашу видим. В Колпине вечерню до двух часов ночи служат. Поп службу новую выдумал, митинг в церкве выдумал... Мы купола-то тряхнем...

    - Не тряхнешь, проклятый, - глухим голосом ответила женщина, отступила и перекрестилась.

    Во время пассии в Казанском соборе народ стоит с возжженными свечами. Дыхание людское колеблет желтое, малое горячее пламя. Высокий храм наполнен людьми от края до края. Служба идет необычайно долгая. Духовенство в сверкающих митрах проходит по церкви. За Распятием искусно расположенные электрические огни. Чудится, что Распятый простерт в густой синеве звездного неба.

    Священник в проповеди говорит о святом лике, вновь склонившемся набок от невыносимой боли, об оплевании, о задушении, о поругании святыни, совершаемом темными, "не ведающими, что творят". Слова проповеди скорбны, неясны, значительны. "Припадайте к церкви, к последнему оплоту нашему, ибо он не изменит".

    У дверей храма молится старушонка. Она ласково говорит мне:

    - Хор-то каково поет, службы какие пошли... В прошлое воскресенье митрополит служил... Никогда благолепия такого не было... Рабочие с завода нашего, и те в церковь ходят... Устал народ, измаялся в неспокойствии, а в церкви тишина, пение, отдохнешь...
ЗАВЕДЕНЬИЦЕ


    В период "социальной революции" никто не задавался намерениями более благими, чем комиссариат по призрению. Начинания его были исполнены смелости. Ему были поручены важнейшие задачи: немедленный взрыв душ, декретирование царства любви, подготовка граждан к гордой жизни и вольной коммуне. К своей цели комиссариат пошел путями неизвилистыми.

    В ведомстве призрения состоит учреждение, неуклюже именуемое "Убежище для несовершеннолетних, обвиняемых в общественно опасных деяниях". Убежища эти должны были быть созданы-по новому плану - согласно новейшим данным психологии и педагогики. Именно так - на новых началах - мероприятия комиссариата были проведены в жизнь.

    Одним из заведующих был назначен никому неведомый врач с Мурмана. Другим заведующим был назначен какой-то мелкий служащий на железной дороге - тоже с Мурмана. Ныне этот социальный реформатор находится под судом, обвиняется в сожительстве с воспитанницами и в вольном расходовании средств вольной коммуны. Прошения он пишет полуграмотные (этот директор приюта), кляузные, неотразимо пахнущие околоточным надзирателем. Он говорит, что "душой и телом предан святому народному делу", предали его "контрреволюционеры".

    Поступил сей муж на службу в ведомство призрения, "указав на свою политическую физиономию, как партийного работника, большевика".

    Это все, что оказалось нужным для воспитания преступных детей.

    Состав других воспитателей: латышка, плохо говорящая по-русски, окончила четыре класса неведомо чего.

    Старый танцовщик, окончивший натуральную школу и тридцать лет пробывший в балете.

    Бывший красноармеец, до солдатчины служивший приказчиком в чайном магазине.

    Малограмотный конторщике Мурмана.

    Девица конторщика с Мурмана.

    К призреваемым мальчикам было еще приставлено пять дядек (словцо-то какое коммунистическое).

    Работа их официальным лицом характеризуется так: "день дежурят, день спят, день отдыхат, делают - что сами находят нужным, заставляют мыть полы кого придется".

    Необходимо добавить, что в одном из приютов числилось на 40 детей 23 служащих.

    Делопроизводство этих служащих, многие из которых преданы уже суду, находилось, согласно данным ревизии, в следующем состоянии:

    Большинство счетов не заверено подписью, на счетах нельзя усмотреть, на какой предмет израсходованы суммы, нет подписи получателей денег, в расписках не сказано, за какое время служащим уплачено содержание, счет разъездных одного мелкого служащего за январь сего года достиг 455 рублей.

    Если вы явитесь в убежище, то застанете там вот что.

    Никакие учебные занятия не производятся. 60% детей полуграмотны. Никакие работы не производятся. Пища состоит из супа с кореньями и селедки. Здание пропитано зловонием, ибо канализационные трубы разбиты. Дезинфекция не произведена, несмотря на то, что среди призреваемых имели место 10 тифозных заболеваний. Болезни часты. Был такой случай. В 11 часов ночи привезли мальчика с отмороженной ногой. Он пролежал до утра в коридоре, никем не принятый. Побеги часты. По ночам детей заставляют ходить в мокрые уборные нагишом. Одежду припрятывают из боязни побегов.

    Заключение:

    Убежища комиссариата по призрению представляют собой зловонные дыры, имеющие величайшее сходство с дореформенными участками. Администраторы и воспитатели - бывшие люди, примазавшиеся к "народному делу", никакого отношения к призрению не имеющие, в огромном большинстве никакой специальной подготовкой не обладающие. На каком основании они приняты на службу властью крестьян и рабочих - неизвестно.

    

... ... ...
Продолжение "Публицистика" Вы можете прочитать здесь

Читать целиком
Все темы
Добавьте мнение в форум 
 
 
Прочитаные 
 Публицистика
показать все


Анекдот 
Работодатель (Р) и Претендент (П)
Р- В своем резюме вы написали, что знаете следующие языки и технологии
программирования: Basic (TB, QB, VB, VBA, VB.NET ) C (C and C++ for Unix,
FreeBSD, QNX), C++, VC++, C++.NET, C#, в идеале знаете ассемблеры следующих
процессоров I-4004 - IP4, Amiga: (ну и тут список на 2 страницы, мелко и
подробно). Ну что же, зарплата у нас по договоренности, но гор золота мы
вам не сулили. Максимум на что вы можете рассчитывать это 150 тыс Евро.
П - !?!?!?
Р - И только не надо весь рабочий день мечтать о коттедже на Канарах,
максимум, что мы можем предложить нашим сотрудникам - это 6-комнатную в
центре Москвы.
П - пытается усидеть на месте, и вести себя пристойно
Р - и не надо думать, что если у шефа красавец порше, то вы его тоже
получите. Ваш максимум - это BMW Z8
П - (не выдержав) Пи$дите!
Р - (Чинно) Ты первый начал
показать все

Форум последнее 
 Андеграунд, или Герой нашего времени
 НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА ЛЬВА АСКЕРОВА
 Всё решает состояние Алексей Борычев
 Монастырь-академия йоги
показать все
    Профессиональная разработка и поддержка сайтов Rambler's Top100