Вход    
Логин 
Пароль 
Регистрация  
 
Блоги   
Демотиваторы 
Картинки, приколы 
Книги   
Проза и поэзия 
Старинные 
Приключения 
Фантастика 
История 
Детективы 
Культура 
Научные 
Анекдоты   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Персонажи
Новые русские
Студенты
Компьютерные
Вовочка, про школу
Семейные
Армия, милиция, ГАИ
Остальные
Истории   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Авто
Армия
Врачи и больные
Дети
Женщины
Животные
Национальности
Отношения
Притчи
Работа
Разное
Семья
Студенты
Стихи   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Иронические
Непристойные
Афоризмы   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рефераты   
Безопасность жизнедеятельности 
Биографии 
Биология и химия 
География 
Иностранный язык 
Информатика и программирование 
История 
История техники 
Краткое содержание произведений 
Культура и искусство 
Литература  
Математика 
Медицина и здоровье 
Менеджмент и маркетинг 
Москвоведение 
Музыка 
Наука и техника 
Новейшая история 
Промышленность 
Психология и педагогика 
Реклама 
Религия и мифология 
Сексология 
СМИ 
Физкультура и спорт 
Философия 
Экология 
Экономика 
Юриспруденция 
Языкознание 
Другое 
Новости   
Новости культуры 
 
Рассылка   
e-mail 
Рассылка 'Лучшие анекдоты и афоризмы от IPages'
Главная Поиск Форум

Арцыбашев, Михаил - Арцыбашев - Смерть Ланде

Проза и поэзия >> Русская довоенная литература >> Арцыбашев, Михаил
Хороший Средний Плохой    Скачать в архиве Скачать 
Читать целиком
Михаил Петрович Арцыбашев. Смерть Ланде

----------------------------------------------------------------------------

Собрание сочинений в трех томах. Т. 1. М., Терра, 1994.

OCR Бычков М.Н.

----------------------------------------------------------------------------

I


     Зимой городок затихал. Все, что было в нем молодого, беспокойного, разъезжалось по большим городам. Оставались одни старики духом и телом, жили по непоколебимому, однообразному порядку: играли в карты, служили, читали и думали, что это правильная жизнь. На улицах тихо лежал неподвижный, холодный саван белого снега, а в домах тихо и сонно копошились конченые люди. А весной, когда черная, влажная земля начинала пахнуть и везде зеленело, и солнце радостно грело, высушивая каждый бугорок, и по вечерам было тихо и чутко, - каждый день с поездом кто-нибудь приезжал домой, и на улицах показывались оживленные, свежие лица, такие же молодые и радостные, как весна. И так же естественно, как прилетали на старые гнезда птицы, как росла на старых местах трава, было то, что именно весною все молодые, жизнерадостные люди возвращались в свой маленький, тихий, немного грустный городок.

     Так, в мае приехал сын недавно умершего председателя уездной земской управы, студент-математик Иван Ланде.

     Целый день он просидел с матерью, все время с тусклыми, усталыми слезами рассказывавшей ему о смерти отца; а когда стало смеркаться, взял фуражку и пошел на бульвар, над берегом большой реки, еще полной от весенней воды. Там в одном месте берег падал вниз крутым обрывом и над ним были две лавочки из старых зеленых и мягких от сырости досок.

     За рекой стемнело. Даль ушла куда-то в темный простор. На потемневшем глубоком небе тихо и незаметно высветились звезды, и все было полно той торжественной тишиной, когда кажется, что кто-то незримый, величавый и спокойный стоит над землей.

     Только далеко внизу, на реке, протяжно, с непонятной тревожной грустью, точно предостерегая и напоминая о чем-то печальном и неизбежном, кричал пароход, и на широком речном стекле, странно светлом, когда везде было темно и черно, видна была беспокойная черная точка, быстро оставлявшая за собой ровную широкую серебряную полосу.

     На бульваре было безлюдно и пусто. Только из окон клуба падали на землю желтые полосы света и в них двигались беззвучные тени, да на самом обрыве смутно чернели фигуры, вспыхивали вздрагивающие огоньки папирос и еще издали слышались голоса и смех. Ланде спокойно и тихо шел туда и улыбался. Он был легкий и тонкий человек, и шагов его почти не было слышно на мягкой земле.

     - ...Запоем песню ли закричим так, чтобы на том берегу было слышно! - говорил полный и звонкий женский голос, и слова его мягко и радостно вспыхивали в густом теплом воздухе.

     - Начинайте! - задорно отвечал мужской голос, и кто-то смеялся.

     Ланде подошел и сказал:

     - Здравствуйте!

     Он говорил тихо, но внятно и спокойно, и его всегда было слышно.

     - А, Ланде! - обрадованно и так резко, что садилось в ушах, закричал маленький, угловатый студент и через головы других протягивал ему большую руку, торчавшую из коротких рукавов тужурки.

     Ланде, мягко улыбаясь, с удовольствием крепко и долго пожал ему руку и так же любовно и ласково стал здороваться с другими. Все радостно и оживленно пожимали его худую руку, и было что-то такое простое, искреннее, хорошее в этой общей радости, что ею заразился даже никогда еще не видавший Ланде приезжий художник Молочаев, большой и сильный человек в широкой шляпе. Когда Ланде подошел к нему и сказал:

     - Я - Ланде, познакомимся.

     Художник ответил:

     - С большим удовольствием! - и с улыбкой посмотрел ему в лицо, точно заглядывая в душу сквозь его чистые и спокойные глаза.

     - Я уж о вас слышал! - прибавил он. Голос у него был твердый и звучный, как будто он бил в медный колокол.

     - Разве? - спросил Ланде, улыбнулся и сейчас же отвернулся. Но в этом не было равнодушия, а была какая-то скрытая близость, точно он давно знал его.

     - О чем вы тут? - спрашивал Ланде.

     - Марья Николаевна хочет на луну прыгнуть! - смеясь, отозвался маленький студент.

     - Это хорошо! - улыбнулся Ланде.

     Больной студент Семенов хрипло закашлялся.

     - А ты все болеешь? - ласково сказал Ланде и обнял его за плечи.

     - Все... - грустно ответил Семенов, - по-прежнему.

     - Ну, ничего! - начал Ланде, и голос его задрожал.

     - Нет, брат, мне уж капут! - возразил Семенов, неестественно искривив в улыбке свое, старчески сморщенное от болезни лицо, и голос его против воли тонко и ярко прорезало острое отчаяние. - Скоро из меня хар-роший лопух вырастет!

     Все притихли. Что-то холодное и чужое, и страшно близкое всем встало внутри них. Оттого отчетливо был слышен тихий, как слабо натянутая струна, голос Ланде, когда он говорил:

     - Полно, голубчик! Нельзя так говорить! Нельзя так говорить о том, чего никто не знает. Все мы умрем когда-нибудь, не я, не ты один, а все, и все вместе узнаем, конец ли, лопух ли, как ты сказал, или иная жизнь. Все! Неужели ты ничего не чувствуешь за этим словом?.. Не может такая сила страдания, любви и мысли не стать над землей, уйти в лопух. И все чувствуют это и верят, и ты веришь, а только не хочешь верить, потому что боишься, как ребенок, нового, непонятного. Ведь мы не знаем смерти, и страшно в ней нам именно то, что мы ее не знаем...

     Та торжественная в своей простоте искренность, с которой он говорил свои спутанные, волнующиеся в воздухе слова, действовала на измученный мозг, как неуловимый мягкий запах, как теплая струя, нежащая душу, успокаивающая, отвлекающая обостренную мысль к чему-то неопределенному и светлому, как далекая заря. Детски доверчивая надежда робко засветилась в темной глубине дрожащего сердца, и, даже не вдумываясь в его слова, а только чувствуя их, Семенов улыбнулся спокойнее и светлее.

     - Блажен, кто верует! - уже легко, шутя, сказал он.

     Тогда все свободнее вздохнули и снова заговорили, задвигались. Незримый холодный призрак тихо отступил и снял свою страшную тяжелую руку.

     По бульвару, чиркая длинными ногами по шуршащему песку, прошел высокий, черный как тень человек.

     - Это Фирсов, - сказал Ланде и, напрягая голос, крикнул: - Фирсов!

     - Кто такой? - тихо спросил Молочаев.

     - Так, казначейский чин... - пренебрежительно и как будто досадуя на Ланде, махнул рукой Шишмарев.

     Черная тень медленно остановилась.

     - Это, кажется, вы, Иван Ферапонтович? - с неверным оттенком, так, что нельзя было понять, с каким чувством он говорит, спросил скрипучий деревянный голос.

     - Я, - отозвался Ланде.

     Чиркая ногами и из плоской тени превращаясь в длинного костлявого человека, Фирсов подошел.

     - Здравствуйте, Иван Ферапонтович, здравствуйте! - преувеличенно радостно заговорил он и, точно стараясь шуметь и волноваться как можно больше, лез по ногам сидевших к Ланде.

     - Осторожней... вы!.. - недружелюбно заметил Семенов.

     - Здравствуйте, Фирсов! Как живете? - крепко пожимая ему руку, сказал Ланде.

     - Что ж, - потирая руки, сказал Фирсов, - как я могу жить. Служба, служба - вот и вся жизнь! Только и живу духом в церкви, обновляюсь...

     В его скрипучем голосе все время свистела тоненькая фальшивая нотка самоумиления, когда он говорил о своей жизни, и казалось, что он хвастается ею перед Ланде.

     - Небогатая же у вас жизнь, - с открытой насмешкой сказал Шишмарев.

     Медленным, как будто хрустящим движением Фирсов повернулся к нему.

     - Вы думаете? - сквозь зубы спросил он и прибавил: - Большего богатства, как общение с Богом, не знаю... Вы, конечно, иначе смотрите?

     В голосе его тихо вздрогнула скрытая угроза. Шишмарев посмотрел на него презрительно и зло и отвернулся.

     - Да... - протянул Фирсов, помолчав. - А я, Иван Ферапонтович, на днях был в суде присяжным. Интересное дело попалось. Судили, знаете, за кражу со взломом одного мастерового... Он тут у нас на паровой ткацкой служил мастером. Да вы его, кажется, знаете: Ткачев по фамилии...

     - Ткачев? - испуганно вскрикнул Ланде, - да не может быть!

     - Да, - с удовольствием сказал Фирсов, за кражу. - Дело-то само по себе пустое, но держал он себя... Можете себе представить: от защитника он отказался, сам говорил... "Я украл, говорит, конечно, но, господа присяжные, кто из вас без греха, пусть первый меня осудит!.." Кощунство, в сущности говоря! Но тут только я понял, какая сила в этих словах...

     - Тут не в словах дело! - отозвался Семенов.

     Фирсов вдруг весь как-то взъерошился и надулся.

     - Нет, именно в этих словах!.. В словах!

     И он спутанно стал доказывать, что именно эти слова, как чудо, как "слово Божие", независимо от того человека, который сказал их, применив к своей страшной и горькой жизни, "ударили по сердцам". И в том, что он говорил, было что-то такое сухое, скучное, - его не стали слушать.

     Марья Николаевна протянула руку в широком белом рукаве, точно крыло какой-то большой белой птицы, и громко сказала:

     - Луна, луна всходит!

     Фирсов круто замолчал и с выражением злой обиды посмотрел на нее.

     - Да, конечно... луна важнее! - пробормотал он.

     - Все важно, - ласково, успокаивая его, улыбаясь, сказал Ланде.

     В глубоком мраке, не то очень близко, не то страшно далеко, из-за черного горизонта осторожно выглянул кто-то красный и тихо стал круглиться и расти, и сейчас же в темной воде заблестели искры, и тоненький, дрожащий золотой мостик ровно протянулся от одного берега к другому, точно таинственно и безмолвно предлагая легко перейти на ту сторону, в какой-то лазурно-темный и серебряно-светлый мир.

     - Какая красота! - полным, восхищенным голосом сказала Марья Николаевна, и голос ее, сильный и свежий, радостно прозвучал над обрывом.

     Ланде поднял на нее глаза и долго с радостью смотрел в молодое и красивое лицо, глубокими глазами глядевшее вдаль, мимо него.

     - Иван Ферапонтович, - скрипучим, унылым голосом проговорил Фирсов и встал, - мы еще увидимся, конечно... А теперь я пойду.

     Конечно, увидимся, - мягко и слабо пожимая ему руку с холодными и влажными пальцами, сказал Ланде.

     Фирсов молча попрощался с другими и ушел, чиркая ногами.

     - Охота тебе с ним связываться, - холодно пожал плечом Шишмарев, когда он отошел. - Ханжа, скаред... по церквам шляется, а ребенка своего мучает.

     - Он... - начал Ланде.

     - Э, да оставь, пожалуйста! - с досадой перебил Шишмарев.

     Ланде грустно улыбнулся и замолчал.

     Луна всплыла над землею и повисла в воздухе, круглая, молчаливая и светлая.

     - Вот, напишите что-нибудь такое, Молочаев! - не поворачивая головы, сказала Марья Николаевна. - Так я вас сразу в великие художники произведу!

     Молочаев молча смотрел на луну, и глаза у него расширились, стали мягче и глубже, точно он видел что-то, невидимое никому, кроме него, таинственное и великое.

     Шишмарев с пренебрежительным вниманием посмотрел на него.

     - Напишет! - сказал он и, отвернувшись к Ланде, заговорил торопливо, резко и озабоченно: - Ланде, у нас тут была история на Вершиловской мельнице. Вершилов стал мясо гнилое выдавать, ну, они и того... побили стекла, управляющего помяли... Двадцать два человека взяли!

     - А что, они правы, Ланде? - вдруг спросил Семенов с добродушной иронией.

     - Да... - твердо ответил Ланде.

     - Гм... - издал Семенов неопределенный звук и нахмурился.

     - Семейства их в ужасном положении... Скверная история! - встряхнул головой Шишмарев. - Мы тут кое-что устроили для них да что!..

     Все замолчали. Ланде смотрел в землю и слабо шевелил тонкими пальцами.

     Семенов тихо кашлянул, и звук отчетливо отдался над обрывом. Луна незаметно, точно крадучись, поднималась все выше и выше над чем-то черным и непонятным, и чем выше она поднималась, тем понятнее и светлее становилось это черное, и скоро стали ясно, но призрачно видны противоположный берег и белые полосы тумана в лугах. От реки тихо вставал тот же белый, холодный туман, и над темной глубокой водой заходили бледные и молчаливые призраки.

     Стало сыро и холодно. Семенов застегнул пальто, глубоко надвинул на голову фуражку, так что уши жалко оттопырились, точно у летучей мыши, и встал.

     - Я домой... - сказал он. - Холодно... А ты, Соня, пойдешь?

     - Нет, - задумчиво ответила тоненькая, как былинка, девочка, все время неподвижно сидевшая над самым обрывом.

     - Ну, как хочешь... - мутным голосом, равнодушно сказал Семенов... - Холодно. Приходи ко мне, Ланде!

     - Хорошо, - ответил Ланде.

     - До свиданья!

     - Что? - машинально отозвался Молочаев.

     - Задумался, художник! До свиданья!

     Семенов болезненно сгорбил спину и медленно пошел вдоль бульвара.

     - Слушай, Леня... - тихо заговорил Ланде, и было видно, что думал он все время об этом. - Надо помочь тем...

     - Да, что можно было - сделали. Средств нет никаких!

     Ланде встал.

     - Где же никаких?.. - сказал он задумчиво. - Ты приходи ко мне завтра... А теперь я пойду. Меня мама ждет.

     Скоро стало совсем холодно. И земля, и небо, и вода, и лица людей - все голубело от холодного света луны и казалось прозрачным и холодным, как голубой лед. Шишмарев с Соней пошли в одну сторону, а Ланде, Молочаев и Марья Николаевна - в другую.
II


     - Я с вас этюд напишу! - сказал Молочаев, близко наклоняясь к самому лицу Марьи Николаевны, ярко освещенному луной.

     - Хоть два! - засмеялась она, и глаза у нее вспыхнули веселым гордым удовольствием.

     Ланде поднял голову, посмотрел на них и сказал:

     - Это хорошо...

     Ему хотелось сказать: "Это хорошо, что вы оба такие молодые, красивые и что вы влюблены друг в друга!" Но он не сказал и только улыбнулся.

     - Что же вы думаете устроить для рабочих? - вспомнив и делая серьезное лицо, спросила Марья Николаевна.

     Ланде слегка развел руками.

     - Особенного ничего... а так, на первое время... у меня деньги есть.

     Молочаев посмотрел на него, и от его освещенного луной худого, некрасивого, с большими прекрасными глазами лица на художника повеяло простой и несокрушимой решимостью. Чувство неприятной, неопределенной зависти шевельнулось в Молочаеве, точно поежился под лучом света в глубине души его какой-то притаившийся мутный дух.

     - Отдадите? - недоверчиво кривя губы, спросил он.

     - Да, - ответил Ланде.

     - Все? - с выражением нехорошей шутки опять спросил Молочаев.

     - Не знаю, право, голубчик... - добродушно и раздумчиво, точно советуясь с ним, ответил Ланде. - Может, и все... как нужно будет.

     - А у вас-то их много ли? - с деланной иронией сказал Молочаев.

     "Оригинальничает тоже!" - подумал он и, чувствуя, что из зависти к нему-то думает неправду, озлобился.

     Марья Николаевна внимательно смотрела на Ланде.

     - У меня...

     Ланде поправил фуражку и спокойно сказал:

     - Не очень... четыре тысячи есть.

     И опять Молочаев нехорошо подумал: "А эффектную паузу выдержал!"

     Потом нечаянно посмотрел на Марью Николаевну и забыл про Ланде.

     - У вас лицо с картин Штука, когда вы смеетесь или задумываетесь! - сказал он восхищенным, искренним голосом, а глаза у него жадно заблестели.

     Марья Николаевна засмеялась, и при луне на мгновение ярко и таинственно забелели белые зубы в резко очерченных полуоткрытых губах. Ланде посмотрел на нее и увидел, что лицо у нее точно - белое, сильное и нежное, и жестокое, как на картинах Штука. И вся она была такая высокая, стройная и сильная, и пахло от нее чем-то свежим и возбуждающим.

     - Так все им и отдадите? - пряча лицо от Молочаева, спросила Марья Николаевна Ланде.

     - Так и отдам! - радостно и ласково улыбаясь ее красоте и ясным глазам, сказал Ланде.

     И голос у него был такой спокойно и мягкодушевный, что Марья Николаевна вдруг на мгновение задумалась. Какая-то глубокая, теплая и кроткая струнка чутко отозвалась где-то в самой глубине ее души.

     "Милый он какой-то и странный... Блаженненький! - с улыбкой вспомнила она, как называл Ланде Семенов... - Нет, он не блаженный!"

     Ей захотелось, чтобы это было не так. Не потому, что перед ней был именно Ланде, а потому, что теперь, в ночь, хотелось, чтобы тут близко, в живом и сознательном, засветилось торжественно и просто то могучее и прекрасное, что было вокруг, в лунном свете, в звездном небе, на торжественно-спокойно спящей земле.

     - Мне сюда... - сказал Ланде нерешительно. Ему не хотелось уходить от них.

     - Прощайте! - холодно и слишком быстро отозвался Молочаев.

     Ланде подумал и, тихо улыбаясь, ушел.

     "Пусть их!" - сказал он себе, и в душе у него было что-то широкое и умиленное, как общее объятие.

     Молочаев и Марья Николаевна долго шли молча, и торжественная тишина точно стояла в самой ее душе.

     - Юродивый какой-то этот Ланде! - с нехорошим выражением сказал Молочаев. - Дурачок... А, может, напротив, далеко не дурачок! - скривившись, добавил он, и неожиданно просто и вдумчиво проговорил:

     - У него лицо некрасивое, но очень интересное. Вы, кроме своего искусства, ничего не видите! - сказала Марья Николаевна, негромко засмеялась и повернула лицо к луне.

     - Нет, я все красивое вижу! - возразил Молочаев, вкладывая в свои незначительные слова особый, близкий и понятный ей смысл.

     - А кроме красивого?..

     - А черт его знает! Ничего! - вздернул широким плечом Молочаев.

     Марья Николаевна смеялась. Под белой кофточкой от смеха колыхалась грудь и при луне, резко очерченная глубокими влажными тенями, казалась точно голой. И вся она в ярком, синеватом свете была какая-то странная, резко красивая, не похожая на обыкновенную дневную женщину.

     Молочаев широко открытыми глазами смотрел на нее и что-то властно тянуло и толкало его к ней.

     "Ого!" - вспыхнуло у него в мозгу. Давно и любимо знакомое ему чувство силы и жадности задрожало у него в ногах и груди, и вдруг подняло над землей, и отделило от всего мира. Как будто и луна не светила и не было холодно, было жарко и пусто, и только она одна, резко и таинственно красивая, стояла ярко и отдельно, как звезда во мраке, и страшно близкая, и страшно далекая. Молочаев наклонился и сбоку видел темные блестящие глаза, не смотревшие на него, как будто безмолвно ждущие и что-то таинственно обещающие.

     Было тихо. Только где-то далеко, за домами, то черными и мрачными, то белыми и холодными, одиноко, тоненько тявкала маленькая собака: "Гав... гав... гав... гав... гав"!..

     И что-то общее, странное и напряженное стояло во всем.

     - Жить хочется! - тихо, а потом все громче и сильнее заговорила Марья Николаевна. - Что-то сделать хочется, любить хочется...

     И вдруг засмеялась неожиданно и звонко.

     - На луну прыгнуть хочется, как говорит Шишмарев! - вспомнила она.

     И все стало просто и обыкновенно красиво.

     - Спать, спать пора! - певуче прибавила она, - вот что! До свиданья!

     - До свиданья... - еще дрожащим голосом ответил Молочаев и вздохнул глубоко и напряженно.

     Они уже стояли возле калитки ее дома.

     - До свиданья!..

     Легкие шаги стихли за забором. Где-то раз и другой щелкнул запор; слышно было, как дверь тяжело осела внутрь, кто-то что-то сонно спросил, и опять стало тихо и пусто.

     Молочаев долго шел по пустым улицам, залитым лунным светом, смотрел на далекий кружок луны и радостно ни о чем не думал.
III


     Когда Ланде пришел домой, мать его сидела у стола и, видимо, давно ждала его ужинать.

     В доме еще было уныло пусто после смерти отца Ланде, и ей было скучно, страшно и жалко себя. Ей казалось, что все в мире кончилось, умерло, и вся жизнь ее темной и роковой силой раскололась на две ровные половины. То, что было скучно и тяжело прежде, она забыла, и ей казалось, что позади, страшно далеко было только мимолетное, радостное и теплое, все точно освещенное ярким и греющим светом, а теперь было пусто и холодно, впереди еще темнее и мрачнее, и хотелось иногда умереть. Только когда она вспоминала сына, что-то светлое мелькало перед нею и становилось осмысленнее все, что она делала.

     - Ваня? - тихо спросила она из-за лампы.

     - Я, мама! - отвечал Ланде, бросил фуражку на стол, подошел к ней и сел рядом, прижавшись головой к полному, но уже не упругому, теплому, как лежанка, плечу. Она погладила его по голове, по редким, очень мягким и светлым волосам, и подумала, что в нем - все ее будущее, вера, радость и смысл, вся эта непонятная, страшная жизнь.

     - Хочешь есть? - спросила она и положила ему руку на плечо.

     - Хочу, - сказал Ланде и стал тихо и нежно целовать ее пухлую, с коротенькими сморщенными пальцами руку.

     - Милый мой мальчик! - со слезами на глазах сказала мать.

     Что-то прочное, давно знакомое и дорогое им ощущение протянулось между ними, и Ланде больше не мог не сказать того, о чем думал все время:

     - Мама, что, собственно, осталось после папы... всего?

     Мать нисколько не удивилась этому вопросу, потому что Ланде еще не знал, в состоянии ли он продолжать теперь университет, и она подумала, что это затем.

     - Немного, Ваня... - грустно сказала она, думая о другом. - Вот дом, пенсию мне назначили, слава Богу, недурную. А денег осталось всего четыре тысячи.

     - Так я и думал. Мама, дом и пенсия, конечно, твои, а деньги позволь взять мне теперь, мне нужно... - сказал Ланде, и в ту же минуту в душе его появилось тяжелое, тревожное чувство.

     - А, да... возьми, возьми... они ведь тебе и завещаны.

     Мать задумчиво посмотрела на Ланде и провела рукой по его волосам.

     - Что же ты с ними сделаешь? - тихо и ласково, как ребенку, улыбаясь, спросила она.

     Ни на одну секунду у Ланде не было мысли не говорить ей. Он взглянул ей в глаза просто и ясно, лицо его просветлело, и ответил твердо и спокойно.

     - Я, мама, хочу отдать их семьям тех рабочих, которых прогнал Вершилов.

     - Что? - переспросила мать, улыбнулась и сказала: - Глупый ты еще у меня, как ребенок, хоть и борода уже выросла...

     Ланде печально улыбнулся и промолчал.

     - Ты и в самом деле не вздумай этого! С тебя ведь станется! - вдруг совсем другим, тревожным и предостерегающим голосом сказала она. И еще раньше, чем договорила, увидела по его ясно и как-то чересчур широко раскрытым глазам, что он говорит правду. С минуту она молчала, с испугом глядя ему в лицо, а потом, больше стараясь уверить себя, проговорила:

     - Глупости! А сам ты с чем останешься?

     - Как-нибудь... - печально сказал Ланде, чувствуя, как между ними незримо встает непроницаемая, холодная стена.

     - Глупости! - упрямо, точно защищаясь против чего-то враждебного и злого, повторила мать. И было это точно враждебно и зло для нее, ибо стирало на нет все, чем она прожила всю свою долгую, муравьино-кропотливую жизнь.

     Ланде промолчал, и в сердце его точно оторвалось что-то кровавое.

     Ночью, лежа в постели, он думал:

     "Что делать? Мама не поймет и не захочет понять. Это будет для нее страшным горем; а я иначе не могу... Мы будем становиться на дороге друг другу, и так как я люблю ее, то буду уступать ей... А этого не должно быть! Значит, надо уйти от нее!"

     Огненное чувство отметило это решение; что-то больно сжалось в груди, и в глухой темноте он почувствовал себя одиноким, оторванным от всего. В первый раз в жизни он рвал с бесконечно любимым человеком, и перед разрывом стало ему холодно и страшно. Почему-то сгорбленный, умирающий Семенов встал перед ним и в душе поднялась незнакомая тревога.

     "Вот я здесь лежу, - вдруг подумал Ланде, - один со своей верой в то, что надо разорвать, причинить горе и боль; а быть может, все-таки... ну, все-таки... кругом только пустота, только бесконечная пустота. Там где-то звезды, только звезды! И я не то, что песчинка, а меньше, бесконечно меньше, и жизнь моя в вечности не миг даже, а что-то... точно и нет ее совсем. А я живу, верю, сам ухожу от... Что же я делаю тогда?"

     Волосы зашевелились на голове у Ланде; мелкая дрожь назойливо била в левой ноге. На мгновение показалось ему, что он висит в какой-то холодной, мертвой и величаво страшной пустоте. И внизу, и вверху темно и пусто. Потом ему вспомнился тот котенок, которого при нем взял за шиворот кучер Вершилова, подержал и бросил оземь и убил на месте, - и Ланде показалось, что это он висит, взятый за шиворот, в пустоте, на один миг от смерти и беспомощно мотает лапками. И вот что-то швырнет его, страшно, как гром, ударит и будет тихо, неподвижно, темно. Чувство одиночества стало нестерпимо для натянутых нервов и мучительно хотелось, было нужно, чтобы кто-нибудь сказал, что он не один в огромном, как вечность, мире, что это не так.

     Ланде судорожно откинул голову назад и, напряженно вытаращенными глазами глядя куда-то в черную бездну, повисшую над ним, напрягая все существо свое в страшном порыве, стал молиться кому-то: - Господи, Господи... Господи, Боже мой!

     В голове у него в невообразимом хаосе крутились мысли, мелькали, сталкивались и путались между собою, и все тело и весь дух его томились, выливаясь в этой молитве. Кроме этих слов ничего не приходило ему в голову, но он всем существом напрягался в них, и в громадности этого напряжения, доходящего до границ, какие может вынести человек, вырастало что-то могущественное, великое, что, казалось, не могло быть бесцельным.

     - Господи, Господи!..

     И уже чувствовалось ему, что Кто-то слушает. Властный и Спокойный.

     Вдруг среди хаоса мыслей неожиданно, неведомо для него, одна стала выделяться, крепнуть, освещаться.

     "Я молюсь, лежа в теплой кровати, а рабочие Вершилова спят теперь после тяжелого, беспросветного дня, на голом полу..."

     Что-то остановилось и как будто выжидательно прислушивалось в нем и вокруг него. Было тихо, напряженно тихо, и Ланде сам слышал, как судорожно и тяжело дышал он.

     "Ну, так что ж из этого? Что я должен делать?" - спрашивал Ланде кого-то внутри себя.

     И где-то в глубине его души явилось сначала незаметное, а потом все сильнее и сильнее оборванное желание встать и лечь на холодный пол.

     "Но ведь не в том дело!" - сказал себе Ланде.

     Но чувство стало огромным и начало томить его тоской.

     "Господи!.." - попробовал бороться с ним и молиться опять Ланде, но призыв отозвался в его душе пусто и мертво.

     Тогда Ланде с внезапным порывом быстро встал с кровати и опустился сначала на колени, а потом положил горячий лоб на холодный пол. Кругом было также тихо и темно.

     Глаза у него вдруг стали мокрыми, и в душе стало тихо, точно все вздохнуло от разрешенного напряженного ожидания. И сейчас же Ланде вспомнил, что завтра он отдаст деньги рабочим, отдаст все, что может отдать, всего себя, самое радостное и светлое своей души. Как это будет, Ланде не знал и не думал об этом, как не думал уже и о том, что огорчит этим мать, восстановит против себя многих, затруднит свою собственную жизнь.

     Полное и радостное чувство встало в нем и все вокруг наполнило чем-то громадным, светлым и ясным. Страх исчез, как дым. От пола было холодно, и все тело Ланде дрожало; но ему было приятно это, как будто этим он соединялся с кем-то и уже не был одиноким. А потом все вокруг: и твердость пола, и холод, и тьма, и собственное полуголое, смешно скорченное на полу тело, - все отошло куда-то и стало незаметным, ненужным.

     - Господи, Господи мой! - с неутомимой силой снова молился Ланде.

     И в этом напряженном, радостном состоянии, похожем на величайшее и глубочайшее счастье, он точно застыл, успокоился, стал забываться и заснул на полу, когда в окна стало смотреть что-то светлое, серое и прозрачное.

     Было это в последний раз в его жизни, когда в нем мелькнуло сомнение, когда он смутился на мгновение в предвидении тяжелого разрыва. Потом в душе его открылась светлая и прямая дорога.
IV


     Утром на другой день Ланде пошел в острог. За городом, на нежно-зеленом лугу, по широкому откосу реки резко белели белые стены и чернели одинокие солдаты, пронзая голубой воздух блестящими на солнце штыками.

     Ланде проводили к смотрителю, у которого была борода по пояс, белая, седая, такая, какую пишут всегда на плоских суздальских иконах. Он вежливо уставился на Ланде и вопросительно пошевелил тонкими, недоверчивыми губами.

     - Моя фамилия - Ланде. Вы меня, наверное, знаете?.. Я бы очень хотел повидать того Ткачева, которого третьего дня оправдали в суде. Я узнал, что он еще у вас...

     Иконописный смотритель тюрьмы шевельнул костлявыми пальцами.

     - Это можно... Он у нас еще. Видеть его, конечно, можно! - повторил он, как будто стараясь уверить себя самого. - Я вас велю проводить... Или, может, сюда позвать?

     - Лучше я сам к нему пойду, - он, может, еще и не захочет ко мне. Я с ним, собственно, почти что незнаком.

     Смотритель в упор посмотрел на Ланде.

     - Сидоров, проводи! - вдруг сердито насупив брови, сказал он и перестал смотреть на Ланде.

     - Что ж, я буду распоряжаться им, знаете?.. - доверчиво говорил Ланде. - Я хочу, видите ли, предложить ему...

     - А это уж вы там с ним поговорите! - еще сердитее буркнул смотритель и стал трогать бумаги на столе.

     Ланде стало стыдно за смотрителя, за его грубость и холодность, и он заторопился.

    

... ... ...
Продолжение "Смерть Ланде" Вы можете прочитать здесь

Читать целиком
Все темы
Добавьте мнение в форум 
 
 
Прочитаные 
 Смерть Ланде
показать все


Анекдот 
Дополнительные услуги отдела ИТ. 1. Ужин с системным администратором при свитчах - 300 у. е, то же при хабах - 200 у. е. 2. Беседа после ужина на отстраненные от компьютера темы - 10 у. е. за каждую минуту, продолжение беседы - 20 у. е. за каждую попытку. 3. Экскурсия по серверной 100 у. е. за осмотр каждого сервера. Группам по 5 человек скидка - 5%. 4. Потрогать сервер - 5 у. е. одно касание. 5. Потрогать системного администратора - 20 у. е. одно прикосновение. 6. Потыкать клавиатуру сервера - 2 у. е. за каждую клавишу. 7. Единичное нажатие кнопки "Reset" на выключенном сервере - 5 у. е. за каждое нажатие, на включенном - 500 у. е. за каждую попытку. 8. Выключение из сети центрального роутера на три минуты днем с 9:00 до 18:00 часов - 800 у. е. , в остальное время действует гибкая система скидок (до 50%).
показать все

Форум последнее 
 Андеграунд, или Герой нашего времени
 НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА ЛЬВА АСКЕРОВА
 Всё решает состояние Алексей Борычев
 Монастырь-академия йоги
показать все
    Профессиональная разработка и поддержка сайтов Rambler's Top100