Вход    
Логин 
Пароль 
Регистрация  
 
Блоги   
Демотиваторы 
Картинки, приколы 
Книги   
Проза и поэзия 
Старинные 
Приключения 
Фантастика 
История 
Детективы 
Культура 
Научные 
Анекдоты   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Персонажи
Новые русские
Студенты
Компьютерные
Вовочка, про школу
Семейные
Армия, милиция, ГАИ
Остальные
Истории   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Авто
Армия
Врачи и больные
Дети
Женщины
Животные
Национальности
Отношения
Притчи
Работа
Разное
Семья
Студенты
Стихи   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Иронические
Непристойные
Афоризмы   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рефераты   
Безопасность жизнедеятельности 
Биографии 
Биология и химия 
География 
Иностранный язык 
Информатика и программирование 
История 
История техники 
Краткое содержание произведений 
Культура и искусство 
Литература  
Математика 
Медицина и здоровье 
Менеджмент и маркетинг 
Москвоведение 
Музыка 
Наука и техника 
Новейшая история 
Промышленность 
Психология и педагогика 
Реклама 
Религия и мифология 
Сексология 
СМИ 
Физкультура и спорт 
Философия 
Экология 
Экономика 
Юриспруденция 
Языкознание 
Другое 
Новости   
Новости культуры 
 
Рассылка   
e-mail 
Рассылка 'Лучшие анекдоты и афоризмы от IPages'
Главная Поиск Форум

Можаев, Борис - Можаев - Живой

Проза и поэзия >> Русская современная проза >> См. также >> Можаев, Борис
Хороший Средний Плохой    Скачать в архиве Скачать 
Читать целиком
Борис Можаев. Живой

-----------------------------------------------------------------------

В кн.: "Собрание сочинений в четырех томах. Том третий".

М., "Художественная литература", 1990.

OCR & spellcheck by HarryFan, 5 July 2002

-----------------------------------------------------------------------

1


    Федору Фомичу Кузькину, прозванному на селе "Живым", пришлось уйти из колхоза на Фролов день. Уж так повелось у них в семье - все несчастья выпадали как раз на Фролов день. Или кто из предков сильно согрешил в этот праздничный день, или двор стоял на худом месте, кто его знает. Но не везло Живому больше всего именно в этот престольный праздник. "Вам село сменить надо, милок, - посоветовал как-то Живому дед Филат. - Вы люди пришлые... не того престолу, стало быть. Бог-то и забывает вас в этот день. А сатана тут как тут, крутит, значит, свою карусель-от..."

    Но Живой и не думал менять село. В Прудках он родился и вырос. Пришлым-то был его дед. Он лапти хорошо плел, а под Прудками лутошки - пропасть. Дед лапти плел, бабка онучи ткала, продавали... Так и скопили деньжат, срубили себе избу-семиаршинку, в которой и поныне жил Фомич. И расставаться с этой избой Живому было никак невозможно по причине "отсутствия всякого подъема", как он сам говаривал. Зажитка не имел. Отец его и дядья, может, и поднялись бы на ноги, кабы не этот проклятый Фролов день.

    Было их три брата: Фома, Николаха и Емеля. С весны отходили они в город, были холодными сапожниками. Хорошо зарабатывали. Однажды на Фролов день сели гулять: подвесили к потолку четверть водки и лили из нее в глиняные кружки. За выпивкой стали горячиться: Николаха запросил у Фомы бабушкин надел земли, доставшийся ей от какого-то бездетного дяди. У Николахи семья была большая, а у Фомы всего один ребенок. Но так как бабушка жила у Фомы, она ему и надел этот отказала. "Зачем тебе чужая земля - ты и свою не обрабатываешь... Отдай!" Ну, слово за слово - и сцепились. А Николаха был такой силы, что упаси господь. Бывало, они с Емелей ездили на реку за колодником. Навалят воз под дугу. Сани завязнут - Николаха распряжет и скажет: "Пусть лошадь померзнет, тады она лучше повезет". Свяжет оглобли чересседельником и сам впряжется. "Ты, Емеля, пошатай сани, а то я с места не возьму". Емеля шатает, а Николаха как упрется лаптями, аж оглобли трещат. Уж коли стронет с места, то и везет до самых Прудков, а лошадь сзади идет.

    Так вот они и сцепились, значит, с Фомой. Николаха тиснул его разок и положил на скамью. Тот и притих. Потом с неделю полежал и помер. Так и остался Федор Фомич сиротой. Поначалу, правда, им с матерью Емеля помогал. Да недолго.

    Николаха выдавал старшую дочь. Свадьба была как раз на Фролов день. И здесь братья опять погорячились: заспорили, кто больше выпьет? Николаха выпил шестнадцать тонких стаканов. Емеля - пятнадцать. На шестнадцатом стакане свалился под стол и помер.

    Это все большие несчастья. Но случались на Фролов день беды и помельче. В двадцать четвертом году Живой, тогда еще подросток, убил свою лошадь. Прежде на Фролов день в Прудках кропили лошадей и объявлялись по такому случаю скачки. Призы ставились: то ведро водки, то баран, то стан колес - мужики миром покупали. Обгонялись на прогоне - широкой неезжалой дороге, по ней обычно скот гоняли на пастбища к лесу. А в тот год как раз на прогоне столбы телеграфные поставили. И были они еще не в привычку.

    Фомич стал обгоняться на паре - соседскую лошадь кропить, пристегнул. "Одна отставать станет, другая подтянет", - подумал еще.

    Разогнал он свою пару шибко, в азарт вошел - порода уже сказывалась в нем. А с хитрецой гнал: из порядка вывел своих лошадей, да на обочину. Здесь, мол, никто не помешает. И надрал. И как уж перед ним столб вырос, совсем объяснить не мог. Только помнит - летит он прямехонько в столб. И свернуть уж никак невозможно, потому что свой Буланец влево забирает, а соседский Пегач вправо тянет... Перетянул все-таки Пегач. Буланец ударился лбом в столб, а Фомич - кувырком через голову. Когда очнулся, Буланец лежал возле столба уже бездыханный...

    Все это вспоминал теперь Фомич, сидя у окошка. В избе было непривычно безлюдно. Ребята ушли в школу, младшие вместе с соседскими табунились на улице - босоногие, а иные и без штанов. Хотя ветерок по-осеннему был свеж, им ничто... Хозяйка перед домом провевала на ватоле гречиху.

    Гречиху привезли сегодня с колхозного тока - шестьдесят два килограмма. И это весь заработок на семь ртов? Чем же их кормить целый год?

    Вчера вечером председатель сказал: "Пшеницу не ждите - еще и с государством не хватит рассчитаться..." А рожь давно уж свезли, да на семена оставили. Картошки тоже не жди - вымокла. Оно, конечно, кто в поле работал, тот и себя не забывал. Опять же на лугах мужики сеном подразжились, да и бабам кое-что перепало. А Живой работал вроде бы экспедитором колхозным - все в разъездах: то мешки добывал, то кадки, то сбрую, то телеги... Мало ли нужд в хозяйстве? Писали ему по два, а то и по три трудодня. По трудодням-то вроде бы и ничего - вместе с женой выколотил восемьсот сорок палочек. А заработал шестьдесят два килограмма гречихи... Как жить? "Чудно теперь платят, - думал Фомич. - Раньше хоть поровну всем давали на трудодень... А теперь - бригадиру оклад больше тысячи, учетчикам да заведующим всяким опять деньги дают, а которые в поле ходят или вот, как я, на посылках, - этим шиш. Кто чего сам достанет..."

    Он и раньше догадывался, что трудодень пустым будет, хотел махнуть из экспедиторов куда-нибудь к хлебу поближе. Но - прохлопал ушами, прособирался... А теперь уж поздно - все пусто. И аж до нового урожая ничем особенно не разживешься.

    Да ведь оно, если с другой стороны посмотреть, не больно и взяли бы его на прибыльную работу: там сила нужна, ловкость. А у него на правой руке два пальца от войны осталось. Не ладонь, а клешня. Конечно, приспособиться-то можно бы... Хоть на подвозке зерна. А там в обед принесешь в рубахе да вечером в карманах. Все-таки поддержка. А теперь чем жить? Своей скотины - одна коза. Что делать? Выходит, один-разъединственный выход - уходить из колхоза.

    Трудная для Живого пора пришла с новым председателем Гузенковым. В прошлом году объединили их колхоз с соседним, правление перевели в Свистуново, а председателя прислали нового, из района. Был он человеком важным, внушительных размеров и знаменитым на весь район. Кажется, все районные конторы по очереди возглавлял. Гузенков - и председателем райпотребсоюза был, и заведующим заготскота, и даже директором комбината бытового обслуживания. Величали его Михаилом Михайловичем... И все позабыли, что когда-то его звали в Тиханове попросту Мишкой Монтером. Откуда он взялся - никто не знал.

    В тридцать втором году старую паровую мельницу, чадившую посреди Тиханова, переделали в электростанцию. Ничто не изменилось во внешнем облике грязного кирпичного здания, похожего на большую кладовую, только железная труба над крышей стала потолще и повыше. И вместо частого попукивания да тяжкого сопения мукомольного паровика теперь из этой кладовой раздавались отрывистые, резкие звуки: "Хх-тяп! хх-тяп!" Словно кто-то там дрова колол да с хрипотцой "хакал". И в такт этому редкому "хх-тяп!" вспыхивали и тускнели на селе электролампочки. А на улицах Тиханова появился в замасленной тяжелой кепке Мишка Монтер. Вскоре его выдвинули в райком комсомола как редкостного в Тиханове представителя рабочего класса. И постепенно Мишка Монтер испарился... Через два года на месте электростанции снова заработал старый мукомольный паровик. А Михаил Михайлович Гузенков прочно утвердился на руководящей линии.

    Случай свел их с Фомичом в первые же дни председательства Гузенкова. Конечно, виноват во всем Живой, а точнее - язык его.

    Гузенков первым делом решил ввести в колхозе твердые оклады всем руководящим работникам, учетчикам, животноводам. И - чтоб сразу почуяли дисциплину - вызывал всех по одному в кабинет и "выдержку давал": садиться не приглашал, но сам сидел и подолгу расспрашивал.

    А прудковские как пришли в Свистуново гурьбой, так скопом и ввалились в кабинет к Гузенкову, расселись кто на стульях, кто прямо на корточках вдоль стен. Привыкли при Фильке Самоченкове... Гузенков долго разглядывал их с любопытством, потом как ахнет ладонью по столу:

    - Вы что, в свинарник пришли или в кабинет к председателю? Марш отсюда! И заходить строго по одному... По вызову.

    Выходили от него хмурые и бросали недовольно собравшимся возле крыльца правления:

    - Сам сидит, а тебя столбом держит... Начальник!

    - А все почему? Потому как под порогом академию кончал, - съязвил Живой. - По коридорам прошел, а в класс не пустили. Под порогом в мусоре копался да ума-разума набирался. Оттого и сердитый.

    Кто-то донес Гузенкову. Он и взъелся - не дал Живому оклада, на трудоднях оставил. Да еще приказал бухгалтерии: за каждую поездку отчет особый на экспедитора составлять и подавать ему, председателю. "Смотри, чертов сын! Зенки вылупишь, а не поймаешь", - думал в сердцах Фомич. Он и раньше не крал - учен. Законы вон какие! Кому сидеть в тюрьме хочется? Деньги не рожь: концы как ни прячь, а видны. Корнеич у них дошлый счетовод - любую бумажку насквозь видит.

    Хотел было Живой на ферму учетчиком уйти. Опять не пустил Гузенков: там повольготнее и прибыльнее - оклад! Словом, обложил председатель Живого, как борзятник русака. Сколько ни беги, а конец один - выдохнешься и упадешь...

    И опять - уйти из колхоза, а чего делать? Ехать на сторону, на заработки ежели - не подымешься. Да и не пустят. Здесь просить подходящую работу, за деньги чтоб? Но у кого просить? И кто даст? Коли уж уйдешь из колхоза, то и просить не у кого. А коли останешься, все равно до точки дойдешь. Вот и выходит: куда ни кинь - все клин. И опять выпало на Фролов день. "Значит, судьба меня пытает", - думал Живой.

    И он окончательно решил уйти из колхоза. Неправда, где-нибудь, да устроится! А когда решился, стало ему и немного легче и как бы веселее. "Судьба мне опять поставила точку на Фролов день, а я ей - запятую, запятую..." Он даже встал и потянулся было к балалайке, хотел сыграть "Хаз-Булат удалой". Но вовремя вспомнил: сосед из района приехал. Как бы не ушел в луга. Пойти надо... Может, угостит по случаю праздника.
2


    Угощение вышло в самый аккурат. Хозяин, Андрей Спиридонович Кириллов, по-уличному просто Андрюша, только заправился перед лугами и теперь прилаживал возле порога деревяшку к своей культе. А на столе стоял граненый графинчик мутновато-синей самогонки, да рядом в тарелке был нарезан пирог с калиной.

    По тому, какую привязывал Андрюша деревяшку к своей культе, Живой сразу определил: косить собирается. У Андрюши было две деревяшки - одну он называл "ложей", вторую - "ступицей". Ложа - деревяшка отполированная с длинным плоским поручнем, похожим на гладильную доску, - под самое бедро подходила эта доска. Андрюша пристегивал ее двумя ремнями к бедру, а на конец важно опирался рукой. Эту ложу Андрюша надевал на работу в райфо или когда просто прогуляться хотел. Теперь ложа стояла возле порога, а пристегивал Андрюша ступицу - деревяшку коротенькую, с медным кольцом на конце. На этой ступице Андрюша мог и косить, и пахать, и даже приплясывать.

    Андрюша жил и работал в районе, а к матери приезжал помочь по хозяйству. Ей выделили из колхоза гектар с четвертью лугов за сданного телка. Выдавали, правда, за телят, чего останется от покоса. Но и то благо. Иначе - своди коров со двора.

    - Сено косить собираешься, Андрей Спиридонович? - спросил участливо Фомич, поздоровавшись.

    - Угадал, - ответил тот. - А ты чего не на работе?

    - А я уж отработал вчистую... То есть на общественную обязанность рукой махнул.

    - Проходи к столу, сосед, - пригласила его тетка Матрена, сутулая, но еще крепкая старуха - мать Андрюши. - Выпей с праздником-то.

    - За ваше доброе здоровье, как говорится. - Живой прошел к столу, налил себе сам полный стакан, выпил, отломил кусок пирога, понюхал и стал закусывать.

    Пирог был горьковат, поторопилась с калиной-то тетка Матрена. А от самогонки шибало жженой резиной. Но Фомич выпил с удовольствием и уплетал за обе щеки, продолжая рассказывать, как он решился махнуть рукой на общественную обязанность.

    Андрюша наконец приладил свою деревяшку, притопнул ею, словно сапогом, да еще шуточку завернул:

    - Хорошо тому живется, у кого одна нога: и портка его не рвется, и не просит сапога.

    Андрюша был тяжел телом, и когда шел, то половицы жалобно поскрипывали. "А что, ему и в самом деле хорошо живется", - думал Живой, глядя на Андрюшину красную шею, на всю его мощную фигуру, перетянутую поперек живота широким командирским ремнем.

    - А ты твердого задания не боишься? - спросил Андрюша, присаживаясь к столу.

    - Чего у меня брать-то? Шоболов охапку?! - Фомич шмыгнул на табурете и хмыкнул. - Да и не слыхать теперь, чтоб твердое задание давали.

    - А ну как и вышлют?

    - А там есть советская власть?

    - Там комендатура.

    - Ну так я помощником коменданта буду...

    - Чего ж ты хочешь?

    - Мне бы работенку такую, как у тебя. Телом я сохну, подобреть хочется. Вроде тебя.

    Андрюша засмеялся, и грудь его даже затряслась:

    - Куда уж тебе! Ты погляди-ка на себя...

    Живой перед Андрюшей был - что старый мерин перед битюгом. Андрюша был весь белый, с широкой блестящей лысиной, с розовым крупным лицом. А Фомич - аспидно-желтый до черноты, со впалыми щеками, костлявый, черноусый, черноволосый и оттого казавшийся еще более худым. Он и в самом деле смахивал на заморенную в работе лошадь. И мослы у него выпирали в плечах и на спине как-то буграми, по-лошадиному. Одни только карие глаза были бойкие, молодые и впрямь живые.

    - Я инвалид гражданской войны, а ты Отечественной... Разница! - говорил, усмехаясь, Андрюша. - Я до войны устраивался. Тогда на инвалидов дефицит был. Наш брат в цене ходил.

    Андрюша разлил остаток самогона по стаканам. Выпили.

    - Что же ты будешь делать? - спросил он Фомича.

    - Да вот сел я ноне и задумался. Куда ни кинь - все клин. Хлеба нет. Одежка-обувка у ребятни поизносилась. Купить - денег нет. Как жить? Вроде бы один выход: живым в могилу лечь, как поется в песне. Нет, стой! - думаю. Есть выход! Подойдет базар - пойду я, куплю себе корову, а денег под расписку возьму. Молоко ноне почем? По три рубля за литр. Ежели продавать в день по шесть литров, дак и то за пять месяцев я корову-то оправдаю. Возвращу, значит, деньги сполна. А коров я определять очень даже умею. Первым делом надо посмотреть, как у нее шерсть вьется. Ежели развилок начинается на холке, значит, меж молок ходит до четырех недель. А ежели развилок на спине, более семи недель до отела гуляет. Дрянь корова, лодырь! Потом колодец прощупать надо - ямка такая есть меж утробы и грудей, в конце жилы, значит. Ежели палец большой по сгиб погрузнет - пуд молока в день даст. Ну еще на хвост погляжу - на кончике самом размахни шерсть: ежели серка есть, масляная корова! Сутки постоит молоко - клади медный пятак, не потонет. Вот какую корову я себе выберу!

    - Так за чем же дело стало? - улыбался Андрюша.

    - Да дело-то за сущим пустяком. Теперь денег надо мне взаймы попросить, тыщи три. Решил я начать с соседей, с тебя то есть. Дай мне тыщу с возвратом на полгода? А я тебе - расписку... По правилу составлю.

    Андрюша оглушительно захохотал:

    - Да тебя и впрямь не тужа мать родила. Ну ж ты, Живой, дьявол! Ох, уморил совсем! А я было уши развесил...

    - Нет у вас ко мне никакого понимания, - со вздохом и прискорбием сказал Живой.

    - Слушай, пошли со мной сено косить! Я тебе положу по рублю за сотку... Вот тебе и заработок. Да еще дам пуд пшена. Как, согласна, мать? - обернулся Андрюша к старухе.

    - А что ж, и больно хорошо! - отозвалась от печки тетка Матрена. - Я, чай, и то подумала, нанять бы кого. А сам-то поезжай в район. Своих дел у тебя по горло.

    И Живому, и Андрюше сделка пришлась по душе. Они хлопнули по рукам и отправились в луга. Кроме кос и брусков, Андрюша прихватил пол-литра, а Фомич ружье.

    - Вечерком с устатку выпьем на покосе, - сказал Андрюша.

    Луга были далеко. Покос за телят выделяли за Лукой - длиннющим, затейливо изогнутым озером-старицей. Когда-то там были наилучшие луга, и не раз из-за них прудковские мужики дрались с заречными - бреховскими мужиками. А теперь эти луга заросли кустарником-лутошкой да калиной на буграх и ольхами в низинах. А там, где и оставалась трава, стояли вразброс одинокие дубки. Трактор туда не пустишь - ножи у косилок порвет. Косами выкашивать колхоз не успевал. Вот и отдавали их колхозникам за сданных телят.

    Дорога туда вела вдоль реки Прокоши, петлявшей затейливо туда-сюда, будто из озорства. Пологие песчаные берега, заросшие на гривах красноталом, шиповником и черной смородиной, перемежались голыми, иссиня-сизыми глинистыми крутоярами, похожими издали на неровно срезанный толстенный конопляный жмых.

    У Кузякова яра Андрюша и Живой сели отдохнуть. Припекало. Прохладный с утра ветерок окончательно стих, и густое, еще по-летнему вязкое марево колыхалось над приречными талами, над свежей сочной зеленью отавы, над буровато-желтыми приземистыми стогами. Отсюда, с высокого берега, дальние заречные стога выглядели неестественно маленькими, похожими на кочки. А широкие речные плесы, светлые, словно открытые напоказ, казалось, еще шире разлились. Просторная, в яркой, нарядной зелени равнина будто еще далее раздвинулась до самой синей каемки леса, чистый, зеленовато-холодного оттенка небосвод еще выше поднялся, во всем была какая-то щедрость и мощь. Но бурые, прибитые дождями стога вызывали грустное чувство. А может быть, невесело было еще и оттого, что во всем просторном небе висел один-единственный коршун и свистел протяжно, с переливами: "Фью-ютьи и-и-и рлю-рлю-рлю!" Казалось, что коршун дразнил кого-то и подсмеивался.

    - Эх, природа-мать! - вздохнул Живой. - Ты вот что скажи: отчего земля добра, а человек так жаден?

    - Ты про что это? - Андрюша сидел у самого обрыва, свесив свою ступицу, и бросал в воду глиняные комья.

    - Да хоть про Кузяков яр. Ты знаешь, какие тут сомы живут? Страсть! А взять - не возьмешь! Был единственный человек, кто умел их брать, - Кузяк. Да и тот помер. И вот уж какой жадности был человек - помирал, а секрета своего не открыл. Так и унес в могилу, чтоб ему ни дна ни покрышки.

    - А ты пробовал, выпытывал у него?

    - Не однова! Не открылся... Да что мне? Сыну своему родному секрета не выдал! Я ему и шахи чинил, и самогонку ставил... Нет! А чего пожалел, спрашивается? Хоть бы из уважения к моему многодетству открылся. Знал бы я его секрет... Э-ге! Мне бы теперь ни один колхоз не страшен был. Поймал бы сома пуда на четыре - и живи не тужи.

    - А я ловил с ним сомов один раз, - сказал Андрюша.

    - Да ну! Это с какой же стати он пошел с тобой?

    - Я ему по налоговой части услугу одну оказал, - уклончиво ответил Андрюша и, хитро прищурившись, спросил: - Ты знаешь, как насадку делать на квок?

    - Еще бы! Я и в книжке читал... Все по частям уяснил.

    - На чем ракушечье мясо жаришь?

    - На постном масле.

    - А какой ниткой перевязываешь приманку?

    - Обыкновенной... - Фомич подумал и добавил: - Шерстяной.

    - Запомни!.. Нитка должна быть чисто льняная.

    - Эх, черт! Это он тебе сказал?

    - Да.

    - Ну, а дальше? - Живой так и впился глазами в Андрюшу. - Сомов-то вызывали?

    - Вызывали... С самого дна поднялись. Кругами пошли возле лодки. Один прямо на весло лег.

    - И здоров был?

    - Голова с конное ведро...

    - Эк, дьявол! Как же он его брал? Ты мне скажи, как он приманку подавал? Вот об чем ни в одной книжке не сказано.

    - Руку опустил в воду по локоть. Подержал немного, а потом говорит: мол, сытый сом... Не сосет, а выплевывает.

    - Ах ты, мать честная! - Живой хлопнул досадливо себя по коленкам. - Это он тебе глаза отвел. Нет! Разве Кузяк расскажет? Это ж не человек - колода!

    Утки вышли из-за кривуна внезапно; держались они, хоронясь от коршуна, близко к воде, так что Живой бил по ним как бы сверху. Две утки кувырком полетели прямо в воду, а третья потянула от косяка в сторону к тому берегу. Вдруг она пронзительно закрякала, и тотчас же в нее ударил коршун, будто треснула сухая палка, - так сильно щелкнул ее, даже перья полетели... И понес низко, скрылся за тальниковыми зарослями, как за угол дома завернул.

    - Вот подлец, - сказал Живой вслед коршуну. - Такие вот и живут. Видал, как взял? Будто все так и надо... Для него я только и старался, подстрелил утку. - Фомич долго смотрел туда, вытягивая шею. - Эх, маненько переплыть-то не на чем! А то бы я ему показал, как на чужое зариться.

    Достав уток, Живой засуетился:

    - Может быть, не станем откладывать до вечера? А ну-ка утки пропадут?! Давай-ка уж сварим их, и того... выпьем! Все-таки нынче Фролов день. А уж выкосить - я тебе выкошу один.

    Андрюша поколебался только для приличия, самого-то уж размаривала давешняя самогонка.

    - Ну что ж, накину тебе еще тридцатку, - согласился он.

    - Уток-то у нас две, а бутылочка одна. Чуешь, что получится? Закуски много, а водки не хватит. Давай-ка эту тридцатку мне сейчас. И я как бы от себя поставлю, угощу тебя... Магарыч, х-хе!

    - Как хочешь. - Андрюша вынул из кармана бумажник и протянул Живому тридцатирублевку.

    - А ты разводи костер. Я в момент обернусь. Тут не более трех километров, до Прудков-то. Не более. А насчет лугов не беспокойся. Так выкошу, что гривенник за десять шагов увидишь. Вот оказия! Кажись, впервой подфартило мне на Фролов день.

    И Живой радостно засеменил в Прудки.
3


    Весть о появившемся в Прудках вольном косце мгновенно разнеслась по селу. Доярки, занятые по горло на ферме, бывало, нанимали пришлых косцов - то демобилизованных солдат, то шабашников. А тут свой объявился. И к Фомичу повалили с заказами, больше все доярки - горькие вдовы. У кого не было пшена, обещали дать картошку или рожь - Фомич все принимал. Сперва брал задаток и, чтоб другой работу его не перехватил, обкашивал деляну заказчика, выстригал рядок на окраине, как шерсть на овце, - метку ставил и шел дальше. "Теперь кто и наймется, со мной будет дело иметь. Так-то оно спокойнее", - рассуждал Фомич.

    А соперники у него нашлись. Первым притопал дед Филат. Ранним утром, когда еще роса дымилась возле кустарников, не успев как следует осесть на траву, Фомич встретил его на делянке Маришки Бритой. Дед сидел на охапке сена возле выкошенной Фомичом метки. Из-за голенища его кирзового сапога торчала деревянная ручка смолянки. Над головой на дубовом суку висела коса.

    - Ты чего, дядь Филат, ночевал тут, что ли? - спросил Фомич.

    - А хоть бы и ночевал... Я, Федька, сна лишен начисто. Мне что ночь, что день - все едино.

    - И лежал бы себе на печи. Зачем сюда пришел?

    - Делянка-то моей племянницы, Маришки.

    - Ну и что?

    - Как что?! Косить пришел.

    - Ты что, только очнулся? Она ж мне ее сдала. Где ж ты был раньше?

    - Где я был - не твово ума дело. И не пытай меня, Федька. Молод ишо. А косить будем вместях. И деньги поделим. Не то у меня и портки латать нечем. Да куфайку справить надо к холодам-от.

    - Ты, чай, дядь Филат, на четвереньках косить-то станешь, - усмехнулся Живой.

    - Шшанок! - побагровел дед Филат. - Передом пойдешь - пятки подрежу.

    Дед Филат был сух, погибнет, с жиденькой и сквозной бороденкой, с мелкими конопушками на простынно-белом морщинистом лице. Когда он сердился или смеялся, у него было одно и то же выражение странно растянутых в каком-то застывшем оскале губ. Кто видел этот оскал впервой, тому казалось, что дед Филат беззвучно плачет. Жил он один, два сына погибли в войну, старуху схоронил уже после... Пенсии не получал, потому как был колхозником, и сыновья были когда-то колхозниками. Перебивался дед Филат кое-как: зимой салазки мастерил, а летом корзины плел да сети, больше все однокрылые шахи, или "кулики", как называли их в Прудках. Сети он сам дубил соком плакун-травы.

    - Против моих сетей ваш капрон - что камыш перед лозняком, - говаривал дед Филат. - Палка скорее изопреет, а сети мои будут стоять.

    И хотя дед Филат еще и не видывал этот самый капрон, а только слыхал про него, сети его могли бы и в самом деле посостязаться с капроновыми - служили они долго, и брали их хорошо.

    Но нынешним летом велась борьба с браконьерами и лодырями. Каждое село выявляло своих лодырей. Нагрянули и к деду Филату. Приехала подвода из района с двумя представителями. Привел их свой - Пашка Воронин, прудковский бригадир. Нагрузили целую телегу этих шахов. И нитки забрали подчистую...

    - В колхозе надо работать, а не тунеядствовать, - назидательно говорил деду Филату незнакомый представитель в фуражке с дубовыми листьями.

    Дед Филат услужливо крутился возле телеги, помогал увязывать сети.

    - Мотри, Пашка, кабы на ухабе не тряхнуло; под колесо попадет кулик - кольца поломает, - наказывал он бригадиру.

    - Чудак! - усмехнулся начальник в фуражке с дубовыми листьями. - Что мы, покупаем у тебя сети, что ли? Или на хранение везем? Мы ж конфискуем... Понимаешь?

    - Отчего же не понимать? Везите, везите, - деревянно бормотал дед и долго смотрел вслед телеге из-под ладони, оскалившись - то ли плакал, то ли смеялся.

    Фомич понимал, в каком положении оказался дед Филат, и теперь находился в трудном раздумье. Оно бы надо поделиться с дедом, коли по-людски поступать. Да ведь и себя жалко. Там своих ртов полна изба: каждое утро разевают - дай! А кто ему, Фомичу, даст? Он сел возле деда, закурил.

    - У тебя, дядь Филат, смолянка-то, поди, с единоличной поры осталась? - Живой вытянул насмоленную дощечку из-под голенища деда Филата. - Их уж, никак, лет двадцать не продают?

    Смолянка была черная, целенькая, как новая.

    - Перед войной старшой привез мне две штуки со стороны, - сказал дед Филат. - Одну-то я исшоркал.

    - Ну-к, я попробую! - Живой упер в носок такого же расшлепанного, как у деда Филата, кирзового сапога кончик косы и стал точить неровное жало.

    "Вжить, вжить, вжить..." - звонко отдалось на другом берегу озера. Потом Фомич поставил косу на окосье и, задирая кадык, наточил конец.

    - Хорошо! Бруском точить, что ни говори, не сручно. Коса у меня зараза: два раза махнешь - и садится. У тебя, поди, еще венская? - Фомич с завистью посмотрел на источенную, узенькую, как змейка, косу деда Филата.

    - На ней два кляйма! - важно сказал дед Филат.

    С минуту молчали, глядели за озеро на почерневшие от дождя стога...

    - Ну и лето было! Сено в стогах гниет, - сказал Фомич.

    - Какие это стога! Это ометы, а не стога. Три хороших навильника - вот и весь стог. Их дождем прошибает. А сверху преют, и поддоннику много остается. Сажают их ноне там, завтра тут... тьфу! - Дед плюнул, бросил окурок и затоптал его сапогом. - Все луга испятнали. Раньше, бывало, стог поставим - на десяти подводах не увезешь. Вот это стога стояли... Выше дубьев! И всегда на одном месте.

    - Это верно, - подтвердил Фомич. - Поначалу меня в колхозе, в нашей бригаде то есть, вершить стога ставили.

    - Какой из тебя вершитель! Ты еще сморчком был. Лучше попа Василия у нас в Прудках никто не вершил. И одонья он клал сам. Все снопы клал гузом вниз. Скирду к скирде, бывало, выведет - стоят, как зализанные. Год простоят - и ничего с ними не сделается. Мастер был.

    - Да-а... Мы его с Воронком брали. Он - председатель комбеда, я - секретарь сельсовета... "Власть, говорит, пришла, матушка. Собирайся!" - "Нет, говорим, только тебя, отец Василий, одного до сельсовета". - "А там уж ждут нас обоих", - говорит поп. И точно. Там уж уполномоченные ждали его, из района приехали. Все знал. Пронзительного ума был человек.

    - Промзель, это точно, - согласился дед Филат. - Ну, посидели, Федька, и будет...

    Дед Филат встал, скинул с себя драную фуфайку, снял с дерева косу.

    - Значит, передом пойду, как договорились.

    - Это где ж мы с тобой договаривались? - Живой разинул рот от удивления.

    Но дед будто и не слыхал... Коротко ударил с угла раза два косой, закосил рядок и пошел вдоль деляны.

    Косил он неожиданно легко, с подсадом, и аккуратно выкладывал траву.

    "Вот те и напарник незваный пришел. Ну что ж с ним делать? За рубаху его не оттащишь, - думал Фомич. - Ему ведь тоже кормиться надо".

    Живой было резко пошел за дедом, но по его захвату, как нарочно, рос густой рябинник и торчало много высоких порыжелых кочетков. Трава перестоялась, а рябинник так и вовсе у корней был что твоя проволока, аж коса звенела. Того и гляди, пятку порвешь. Разов десять махнешь, а там уж коса не берет, мусатит траву - и шабаш. Фомич поминутно останавливался, вынимал брусок и точил косу. А дед Филат без остановок все смолит и смолит, аж рубаха пузырится - вон куда ушел!

    

... ... ...
Продолжение "Живой" Вы можете прочитать здесь

Читать целиком
Все темы
Добавьте мнение в форум 
 
 
Прочитаные 
 Живой
показать все


Анекдот 
Медики отмечают возросший уровень сексуальной культуры у мужчин. За последние 10 лет на 25% возросла площадь, покрываемая ими предварительными ласками.
показать все

Форум последнее 
 Андеграунд, или Герой нашего времени
 НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА ЛЬВА АСКЕРОВА
 Всё решает состояние Алексей Борычев
 Монастырь-академия йоги
показать все
    Профессиональная разработка и поддержка сайтов Rambler's Top100