Вход    
Логин 
Пароль 
Регистрация  
 
Блоги   
Демотиваторы 
Картинки, приколы 
Книги   
Проза и поэзия 
Старинные 
Приключения 
Фантастика 
История 
Детективы 
Культура 
Научные 
Анекдоты   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Персонажи
Новые русские
Студенты
Компьютерные
Вовочка, про школу
Семейные
Армия, милиция, ГАИ
Остальные
Истории   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Авто
Армия
Врачи и больные
Дети
Женщины
Животные
Национальности
Отношения
Притчи
Работа
Разное
Семья
Студенты
Стихи   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Иронические
Непристойные
Афоризмы   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рефераты   
Безопасность жизнедеятельности 
Биографии 
Биология и химия 
География 
Иностранный язык 
Информатика и программирование 
История 
История техники 
Краткое содержание произведений 
Культура и искусство 
Литература  
Математика 
Медицина и здоровье 
Менеджмент и маркетинг 
Москвоведение 
Музыка 
Наука и техника 
Новейшая история 
Промышленность 
Психология и педагогика 
Реклама 
Религия и мифология 
Сексология 
СМИ 
Физкультура и спорт 
Философия 
Экология 
Экономика 
Юриспруденция 
Языкознание 
Другое 
Новости   
Новости культуры 
 
Рассылка   
e-mail 
Рассылка 'Лучшие анекдоты и афоризмы от IPages'
Главная Поиск Форум

Рассказы - - Разные рассказы {4}

Проза и поэзия >> Русская современная проза >> См. также >> Искандер, Фазиль >> Рассказы
Хороший Средний Плохой    Скачать в архиве Скачать 
Читать целиком
Фазиль Искандер. Разные рассказы (4)

---------------------------------------------------------------

Текст подготовлен для некоммерческого распространения. OCR: С.

Виницкий.

--------

Сюжет существования


     Вот уже полгода моя машинка упорно молчит, как партизанка. Слова из нее не вышибешь. Что случилось? И вдруг я подумал, что Россия потеряла сюжет своего существования, и поэтому я не знаю, о чем писать. И никто не знает, о чем писать. Пишут только те, кто не знает о том, что они не знают, о чем писать.

     Впрочем, был у меня хороший сюжет. Но не пишется. По крайней мере, попробую пересказать его. Мы с товарищем поднялись в горы и зашли в чегемские леса, якобы охотиться на крупную дичь. Когда мы входили в лес, старая ворона нехотя, с криком, похожим на оханье, слетела с ветки дуба и тяжело проковыляла по воздуху, опираясь на крылья, как на костыли.

     Я подумал, что это плохое предзнаменование. Мы целый день проплутали по лесу и никакой крупной дичи не встретили: ни кабана, ни косули, ни медведя. Впрочем, с медведем мы и не жаждали встретиться. Только один раз на лесной лужайке промелькнул серый зайчишка. Нам в голову не пришло стрелять в него. Правда, мы чуть не пристрелили заблудшего колхозного быка, но он вовремя высунул из кустов голову и с обидчивым недоумением посмотрел на наши ружья, направленные на него, словно хотел сказать: ребята, вы что, совсем спятили? Мы стыдливо опустили карабины в знак того, что не совсем спятили.

     Мы плутали в чегемских джунглях. Разрывать сплетения лиан в лесу оказалось легче, чем разрывать сплетения сплетен в городе. Долгие безуспешные поиски мясной добычи все чаще и чаще склоняли нас к вегетарианской еде: орехи, лавровишня, черника.

     К вечеру вы вышли на окраину Чегема. Здесь в полном одиночестве жила последняя хуторянка Чегема. Звали ее Маница. Изредка она приезжала в город продавать сыр, орехи, муку. В городе жила ее старшая замужняя дочь. Там же в сельскохозяйственном институте учился ее сын. Я их всех знал. Дети у нее были от первого брака. Эта еще достаточно интересная женщина сорока с лишним лет, с глазами, затененными мохнатыми ресницами, довольно полная легкой крестьянской полнотой, трижды выходила замуж. Мужчины, увлеченные ею, с рыцарской самоотверженностью вскарабкивались на окраину Чегема, но, в конце концов, не вынеся отдаленности от людей и не в силах вступить в диалог с окружающей природой, уходили от нее, низвергались, скатывались вниз, звеня рыцарскими доспехами, и, встав на ноги, отряхивались уже внизу, в долине, кишащей словоохотливыми дураками. Дочь усиленно зазывала ее в город, но она наотрез отказывалась там жить, потому что считала недопустимым грехом бросать дом деда. Все остальные ее братья и сестры расселились по долинным деревням Абхазии.

     Встретила она нас радушно. Она ввела нас в обширную кухню, без особой осторожности сунула наши карабины в угол, где стояла метла, как бы указав истинное место не стрелявшим ружьям. Она усадила нас у жарко горящего очага.

     В красной юбке, в темной кофточке с оголенными, сильными, красивыми руками, она весь вечер легко носилась по кухне и рассказывала о своей жизни, то просеивая муку и равномерно шлепая ладонями по ситу, то воинственно меся мамалыгу мамалыжной лопаточкой, то размалывая фасоль в чугунке, придвинутом к огню, вращая мутовку между ладонями. Наконец, она зарезала курицу, с необыкновенной быстротой общипала ее, промыла внутренности и, насадив на вертел, присела к огню. Она поворачивала вертел, временами отворачиваясь от огня и с улыбкой, далеко идущей улыбкой, поглядывая на нас, как бы находя в наших охотничьих поползновениях много скрытого юмора. Если бы мы взяли в руки свои карабины, получилось бы нечто вроде "Фазан на вертеле после удачной охоты" -- картина совершенно неизвестного художника. Потом она разложила свой горячий ужин на низеньком столике, достала откуда-то бутылку чачи, обильно разливая нам и попивая сама.

     Весело удивляясь по поводу своих сбежавших мужей, она задумчиво проговорила:

     -- Воняет от меня, что ли?

     Так, конечно, могла сказать только уверенная в себе женщина. Как и у всякой женщины, у нее тоже количество улыбок зависело от качества зубов. Зубы у нее были превосходные. Но кроме этого, как я потом убедился, уверенность в правильности своей жизни поддерживала в ней хорошее настроение.

     -- Не скучаешь здесь одна? -- спросил я.

     -- Да откуда у меня время скучать, -- улыбнулась она, -- у меня коровы, свинья, куры, огород, поле. Не успеешь оглянуться -- уже вечер. Вот так забредут нежданные гости -- для меня праздник.

     Ее дом приглянулся жителю местечка Наа. Это сравнительно недалеко. Он несколько раз подбивал ее продать ему дом, с тем, чтобы разобрать его и вывезти к себе. Обширный каштановый дом был еще крепок. Она отказывалась. Он все набавлял и набавлял цену, но она упорно отказывалась. Вероятно, он знал, что дочь усиленно зазывает ее в город. Наконец, видимо, чтобы испугать ее, он сказал, что спалит дом: ни тебе, ни мне.

     -- А я ему ответила, -- с хохотом сообщила она нам, -- если ты подожжешь мой дом, а я буду внутри, то я из него не выйду. А если буду снаружи, то войду в него, и все узнают, что ты убийца. И он понял, что дело плохо. Отступился.

     И дочь, и зять умоляли ее переехать в город, по-видимому, не без расчета. Что она будет помогать им с детьми. У них было трое детей. Но и они не добились ее согласия.

     -- Я им помогаю всякой снедью, -- сказала она, -- но жить там не хочу.

     Даже сам чегемский колхоз с его главной усадьбой располагался от нее километрах в пяти. Ей выделили недалеко от ее дома небольшую табачную плантацию, где она мотыжила табак, потом ломала, потом нанизывала на шнуры в табачном сарае и сама, что нелегко, выволакивала оттуда сушильные рамы на солнце.

     Один из жителей Чегема, у которого женился сын, семья разрослась и уже не вмещалась в его маленьком домике, предложил ей поменяться домами с приплатой, но она и ему отказала.

     -- Мой дом в центре Чегема! В центре! В центре! -- со смехом крикнула она, передразнивая его голос. -- Можно подумать, что центр Чегема -- это центр Москвы!

     Житель центра Чегема так, видимо, и остался в великом недоумении по поводу ее отказа приблизиться к цивилизации. И все дивились -- да не приколдована ли она к этому дому?!

     А сын ее, живший в городе, оказывается, стал баловаться наркотиками, его за этим занятием застукала милиция и арестовала. Кроме того, что он сам был под кайфом, в кармане у него нашли еще две-три порции наркотиков. Сестра его прибежала ко мне вся в слезах и чуть ли не на коленях умоляла спасти ее брата, взять его на поруки. В милиции ей подсказали, что такое возможно. Преодолев свое отвращение просить что-либо у начальства, я скрепя сердце отправился в милицию. Беря его на поруки, я сказал начальнику милиции, что это случайность, что он исключительно любознательный молодой человек и уже всю мою библиотеку перечитал. Более правдоподобного вранья я не мог придумать.

     -- Вы хотите сказать, что он и от книг кайф ловил, -- иронично заметил начальник, но отпустил его.

     Я думаю, не столько мое вмешательство сыграло роль, сколько переполненные камеры. Видно, он еще не слишком далеко зашел в привыкании к наркотикам, тьфу-тьфу не сглазить, пока, насколько я знаю, здоров и держится. Сестра предупредила меня, что матери о случае с наркотиками нельзя говорить. Я и так не собирался с ней об этом говорить, кстати, я точно знал, что он после института не собирается возвращаться в Чегем. Но знала ли об этом его мать? Я не осмелился спросить.

     -- Как подумаю, что дедушкин дом опустеет, -- сказала она, -- так мне и жить не хочется. Хоть в Кремль меня посадите, как Сталина, жить не хочется. Зачем же надо было дедушке сто лет назад подыматься сюда, строить дом, плодить детей и скот, если жизнь здесь должна кончиться. Нет, пока я жива, жизнь здесь не остановится. Я знаю, что дедушка на том свете доволен мной.

     -- А ты веришь, что там что-то есть? -- спросил я.

     -- Конечно, -- твердо ответила она, -- иначе бы я не чувствовала, что дедушка доволен мной.

     -- А если весь Чегем переселится в долину? -- спросил я.

     -- Пусть переселяется, -- пожала она плечами, -- я их и так почти не вижу. Сама себе буду и председателем, и кумхозницей.

     Она рассмеялась, легко вскочила на ноги, сгребла со стола остатки ужина в миску и вышла из кухни кормить собаку.

     Слышно было за дверью, как собака смачно хрустит костями, а хозяйка насмешливо приговаривает:

     -- Да не спеши... Подавишься, дура...

     После этого она с керосиновой лампой в руке повела нас в горницу, указала на кровати, пожелала спокойной ночи и с лампой, озарявшей ее моложавое лицо, ушла в свою комнату.

     Через минуту вдруг оттуда раздался ее тихий, но долгий смех. Что-то ее очень смешило, и она явно не могла удержаться.

     -- Что случилось? -- не удержался и я.

     -- Да ничего, -- ответила она, -- вспомнила свою корову. Когда я ее дою, она иногда норовит спрятать молоко для теленка. Сегодня, когда я ее доила, она спрятала молоко и сразу же обернулась на меня, мол, догадалась я, что она спрятала молоко, или поверила, что оно кончилось. Хитрющая! Сразу же оглянулась!

     Она дунула в лампу, и свет под дверями исчез.

     -- Господи, не забывай о нас! -- проговорила она, как бы любовно напоминая Богу о его некоторой рассеянности.

     Все стихло. Я лежал, прислушиваясь к задумчивым шорохам и скрипам ночного деревянного дома. В эту ночь я долго не спал. И мне было хорошо, что я видел счастливую женщину. Она была счастлива, потому что ясно знала и следовала сюжету своего существования.

     Я видел десятки, а на всю страну их миллионы, несчастных людей. Одни несчастны из-за своей бедности и боязни стать еще бедней, другие несчастны потому, что разбогатели, но боятся, что не смогут усторожить свое богатство, третьи несчастны оттого, что просто не знают, для чего жить, и все вместе несчастны оттого, что будущее страшит их хаосом жестокой бессмысленности.

     Сюжет существования важнее всяких экономических законов, вернее, сами экономические законы могут работать только тогда, когда у человека есть сюжет существования.

     Если вкладчики перестают верить в сюжет существования банка -- банк лопается. Если граждане страны не улавливают сюжет существования государства -- оно разваливается. Дайте сюжет! Дайте сюжет!

     Вот он есть у этой женщины, и она счастлива, несмотря ни на что.
-------- Муки совести, или Байская кровать


     Это было, как теперь кажется, в далекие-предалекие времена, когда наша страна была едина. Я был в командировке в одном маленьком казахстанском городке. Я получил номер в местной гостинице. Туда же поместили одного молодого журналиста из Москвы.

     Вечером мы встретились. Это был стройный парень с приятным русским лицом, но столь пижонски одетый, что здесь, в азиатской глубинке, мог быть принят за иностранца.

     Узнав, что я писатель (в те времена все журналисты мечтали стать писателями), он сказал, что у него есть повесть и он хотел бы показать мне ее на отзыв.

     -- Хорошо, -- вздохнул я несколько облегченно, узнав, что повесть он, слава Богу, не возит с собой. Была смутная надежда, что в Москве мы, может быть, не пересечемся. К этому времени своей жизни я приустал от рукописей начинающих писателей. Они сперва почти на коленях умоляют прочесть их опусы. Но потом, когда дело доходит до серьезных замечаний, начинают яростно отстаивать свою правоту. Какого же черта, если ты так уверен в своей правоте, ты так жадно стремился показать свою рукопись на отзыв?

     Когда мы уже собирались ложиться спать, я вдруг заметил, что мой спутник сильно заволновался. Дело в том, что в нашем номере стояла обыкновенная железная кровать и совершенно необыкновенная, деревянная кровать, которую правильней была бы назвать байским ложем. Кровать как бы символизировала необъятность степных просторов, необъятность власти возлегающего на ней, а также обладала возможностью, если придется, разместить на ней небольшой гарем походного типа.

     Мой спутник бросал взгляды то на одну кровать, то на другую. Я понял, что неравноценность кроватей сейчас привела его в неожиданное волнение.

     Это меня неприятно удивило. Я был лет на пятнадцать старше его, и мне казалось естественным, что в лучшую кровать должен лечь я. Но он так не думал.

     -- Как же мы будем делить кровати? -- спросил он у меня.

     -- Мне совершенно все равно, -- ответил я ему, -- хотите -- ложитесь на байскую кровать.

     -- Но как же так, -- возразил он, -- это будет несправедливо. Давайте кинем монету и решим, кому достанется деревянная кровать.

     -- Не надо никакой монеты, -- ответил я ему, уже начиная раздеваться, -- мне вполне удобно спать и на этой кровати.

     -- Постойте! Постойте! -- взволнованно перебил он меня. -- Вы как-то ставите меня в унизительное положение. Давайте кинем монету! Кто угадает "орла" или "решку", тот и будет спать на деревянной кровати. Почему вы не хотите разыграть по справедливости эту кровать?

     -- Мне все равно, -- сказал я, продолжая раздеваться, -- поэтому я не хочу разыгрывать эту байскую кровать.

     -- Вы что, борец против номенклатурных привилегий? -- осторожно спросил он у меня без тени юмора.

     -- Никакой я не борец, -- сказал я, уже ныряя под одеяло, -- раздевайтесь и гасите свет.

     -- Странный вы человек, -- заметил он и стал очень аккуратно раздеваться, разглаживая складки брюк и рубашки, -- почему вы не захотели по справедливости разыграть эту деревянную кровать?

     Теперь я заметил, что нижнее белье, трусы и майка, были у него европейские, фирменные. Пижонство его отнюдь не было поверхностным.

     -- Не хочу, и все, -- сказал я, давая знать, что этот спор мне надоел.

     Он промолчал, но, перед тем как гасить свет, бросил внимательный взгляд в сторону байской кровати, чтобы, вероятно, в темноте не заблудиться. Но заблудиться было невозможно, кровать эта занимала полномера. Наконец он погасил свет и улегся. Вдруг он тяжело вздохнул.

     -- Я как-то чувствую, что вы меня унизили, хотя, может быть, и невольно, -- сказал он.

     -- Ничего я вас не унизил, -- ответил я, -- спите спокойно.

     -- Но почему же вы не захотели разыграть кровать? -- недоуменно спросил он. -- Было бы все по справедливости. Кому повезло, тот и лег в нее.

     -- Я этому не придаю никакого значения, -- сказал я. Кроватям я в самом деле не придавал значения, но то, что он не понял -- надо было старшему уступить деревянную кровать, было неприятно.

     -- Вот именно в том, что вы якобы не придаете этому никакого значения, есть что-то оскорбительное для меня. Получается, что я стремлюсь к роскоши, а вы своим аскетизмом презираете меня. Честно признайтесь, презираете?

     Он замер.

     -- Ничего я вас не презираю, -- ответил я бесчестно, потому что именно в этот миг почувствовал легкий позыв презрения, -- спите спокойно.

     Некоторое время он молчал, но потом снова заговорил.

     -- Как раз теперь-то я не могу спать спокойно, -- сказал он, -- я чувствую себя униженным. Но почему, почему вам не захотелось разыграть деревянную кровать? Это даже интересно. Может, вы противник азартных игр? Но это ведь не азартная игра. Мы бы всего один раз подкинули монету.

     -- Никакой я не противник азартных игр, -- сказал я и почему-то добавил: -- Хотя это меня давно не занимает. Вот в школе, играя на деньги, я тысячу раз подкидывал монету. Даже знал некоторые закономерности ее падения.

     Это было правдой, но говорить об этом было глупо. Иногда хочется похвастаться тем, что ты хуже, чем кажешься.

     -- Какие? -- оживился он.

     -- Если монета, -- стал разъяснять я, -- скажем, "орлом" вверх подкидывается и достаточнв много кружится, то есть подкидывается достаточно высоко, она, как правило, падает на "орла".

     -- Не может быть! -- воскликнул он восторженно. Боже, подумал я, почему я ему об этом говорю, тем более уже где-то писал об этом. Глупо! Глупо!

     -- Не может быть! -- азартно повторил он. Но меня уже заносило.

     -- Так подсказывает мой детский опыт, -- почему-то уточнил я ради никому не нужной объективности, -- но это при условии, что земля достаточно ровная и сырая. То есть, монета не отскакивает. Более того, чем мельче монета, тем точней она ложится. Точнее всего ложится копейка.

     -- Но почему?! -- воскликнул он, как дикарь, узнавший, что Земля кружится.

     -- Чем меньше по размеру монета, -- продолжал я делиться своим опытом, -- тем больше кругов она успевает сделать, отскакивая от пальца. Чем больше кругов она успевает сделать, тем больше шансов, что она ляжет на землю так, как лежала на большом пальце.

     -- При чем тут большой палец? -- спросил он.

     -- В наше время, -- сказал я тоном старожила, -- монету подкидывали, положив ее на большой палец, упертый в указательный. А потом с силой большой палец сдергивали с указательного, и монета, кружась, летела вверх.

     -- А-а, понял! -- сказал он. -- Можно, я сейчас включу свет и попробую?

     -- Нельзя, -- твердо ответил я на правах знатока, -- здесь деревянный пол. Монета будет отскакивать.

     -- Завтра попробую на земле, -- сказал он благостно, -- но ведь еще лежит снег.

     -- Еще лучше, -- обнадежил я его, -- в снегу монета совсем не отскакивает.

     Он замолчал. Освободившись от всех своих знаний по части азартных игр, я стал засыпать. Но он опять заговорил.

     -- Я понял, в чем дело, -- сказал он, -- у вас иерархическое кавказское сознание. А у меня европейское. Для вас очевидно: раз вы старше меня, я должен был уступить вам деревянную кровать. А у меня, как у человека европейского сознания, главное -- равенство шансов. Вот где столкнулись Восток и Запад!

     -- Никто ни с чем не столкнулся, -- ответил я, сдерживая раздражение, -- то преимущество возрасту, которое исповедует Восток, есть признание преимущества опыта, уважение к нему. Равенство шансов справедливо при равенстве изначальных условий. Какое равенство шансов между бедняком и богачом, если они оба хотят стать членами парламента? Но у меня никаких претензий к вашему байскому ложу, так что спите спокойно.

     -- Даже в том, что вы эту деревянную кровать называете байским ложем, есть какое-то унижение для меня. Но вы меня достали! Я готов перейти на вашу кровать. Давайте меняться. Я лягу на кровать байчонка!

     -- Это вы меня достали! -- ответил я. -- Не хочу я вашу кровать! Спите спокойно!

     -- Пожалуйста, перейдите! Признаю свою ошибку! Вот тогда я спокойно усну.

     Переходить на его кровать было и глупо и неохота.

     -- Знаете, -- сказал я, -- извините меня, но я не могу лечь в кровать, где кто-то уже лежал.

     -- Что ж, вы считаете, что я болен какой-то заразной болезнью, что ли? -- спросил он. -- Вы меня опять унижаете!

     Вот зануда, подумал я.

     -- Что вы! -- воскликнул я при этом. -- Просто я так привык. Спите спокойно.

     -- Пожалуйста, переходите, -- взмолился он, -- каждый возьмет свое одеяло, подушку и простыню. Раз вы такой брезгливый.

     -- Да не в этом дело, -- сказал я ему, стараясь быть миролюбивым, -- успокойтесь. У меня нет ни малейшей претензии на вашу кровать.

     Он помолчал, и я слышал, как он некоторое время ворочался в своей постели. Кровать несколько раз скрипнула.

     -- Не такая уж эта кровать удобная, -- проворчал он, -- скрипит, да и пружины торчат.

     -- Уж не потому ли вы так стремитесь сменить ее? -- съехидничал я, чувствуя, что он основательно перебил мне сон.

     -- Да что вы! -- воскликнул он и даже привстал на постели. -- Просто я понял свою ошибку. Вы намного старше меня, и я, конечно, должен был уступить вам эту кровать. До чего же я невезучий человек!

     -- Не придавайте пустякам значения, -- сказал я, чувствуя, что слова мои падают в пустоту.

     Он вздохнул и надолго замолчал. В голове у меня стало все затуманиваться. Днем я был в знаменитом целинном совхозе. Директор совхоза почему-то решил показать мне своих лошадей. Возможно, он каким-то образом заранее предупредил объездчиков, а может быть, лошади вообще в середине дня перемещались в нашу сторону по голой, предвесенней, заснеженной целине.

     С востока, когда мы вышли в открытое поле, горизонт чернел от движущихся в нашу сторону лошадей. И это было странное, тревожное зрелище. Тогда как раз у нас были сильно испорчены отношения с Китаем. Казалось, тысячи и тысячи всадников мчатся на Россию. Панмонголизм! Жуть! Мне подумалось, что эта чудовищная лавина подомнет нас, проскачет по нашим телам, но директор совхоза и два бригадира, сопровождавшие его, были совершенно спокойны. И я старался не выдавать своего волнения. Кстати, директор предупредил, что лошади дикие. Приятное предупреждение!

     Наконец, они нахлынули на нас! Тысячи плещущих грив, тысячи чмокающих по весеннему снегу копыт! Но лошади, мягко огибая нас, проскакивали мимо. Показались два объездчика. Они были верхом, и каждый воинственно вздымал в руке длинную палку, на конце которой была прикреплена большая кожаная петля.

     -- Зонненберг! -- крикнул директор одному из них. -- Поймай вот эту рыжую!

     Тот, которого, странно для меня, назвали Зонненбергом, догнал рыжую лошадь, лихо накинул ей на голову петлю аркана и остановился. Мы подошли к лошади. Это была все еще пышущая, малорослая лошадка, и я не понял, почему она приглянулась директору Меня больше занимал человек с фамилией Зонненберг. Я вспомнил Бабеля: еврей на лошади -- это уже не еврей.

     В самом деле Зонненберг и его товарищ оказались ссыльными немцами. Неприятно напоминало об этом то, что директор обращался к ним только по фамилиям. Оказывается, в совхозе жили ссыльные немцы. Оба молодых объездчика были немцами, и оба говорили по-русски с казахским акцентом. Они здесь выросли.

     Шум чмокающих копыт и ржанье сотен лошадей сейчас в полусне звучали в моей голове. Вдруг заарканенная лошадь повернула к нам голову и человеческим голосом, при этом с казахским акцентом, завопила:

     -- Клопы!!!

     Я в ужасе привскочил с постели.

     -- Клопы! -- орал мой напарник по комнате. -- Только что меня укусил клоп! Конечно же, клопы в первую очередь заводятся в деревянных кроватях! О, я дурак! О, восточная хитрость! Признайтесь честно, вы знали об этом, когда не захотели ложиться в деревянную кровать!

     -- Ничего я не знал! -- заорал я в ответ. -- Что вы развопились! Разбудите гостиницу!

     -- Плевал я на гостиницу, -- вопил он, -- я завтра устрою им головомойку!

     Он выпрыгнул из кровати и зажег свет. После этого он решительно подошел к ней, отшвырнул одеяло и стал тщательно исследовать простыню. Но на ней клопов не оказалось. Он взялся за одеяло и подушки. Долго рассматривал их, переворачивая в руках. Но и на них клопов не оказалось.

     -- Я же не сошел с ума! -- теперь бормотал он. -- Я точно помню, что меня укусил клоп!

     Не успокоившись на этом, он достал из сумки фонарик, зажег его и тщательно исследовал прозор между матрацем и деревянной оградой кровати. Но и там, видимо, не было ни клопов, ни клопиных гнезд. После этого он не поленился пошарить светом фонарика под кроватью. Наконец слегка успокоился. Привел в порядок кровать, положил фонарик в сумку и погасил свет. Лег. Он молча и неподвижно лежал, как бы подавленный наличием укуса и отсутствием клопов.

     -- Ах, вот в чем дело! -- вдруг воскликнул он. -- У меня на боку был прыщик! Я, неловко перевернувшись, содрал его, и мне со сна показалось, что меня укусил клоп! Теперь, слава Богу, все ясно. У вас случайно нет йода?

     -- Конечно, нет! -- сказал я.

     -- До чего же я невезучий человек, -- вздохнул он, -- я надеялся, что вы прочтете мою повесть, на которую я возлагаю большие надежды в своей одинокой жизни. Но теперь, после истории с кроватью и тем более клопов, вы, вероятно, не захотите читать мою повесть.

     Тут я понял, что все наоборот. Теперь, если я под тем или иным предлогом попытаюсь уклониться от чтения, он будет уверен, что все дело в кровати.

     -- Почему же, -- сказал я с фальшивым энтузиазмом, -- я прочту ее в Москве!

     -- Может быть, и прочтете, -- ответил он задумчиво, -- но настроенность против меня из-за этой кровати испортит ваше впечатление от повести.

     -- Ничего не испортит, -- ответил я, -- талант всегда убедительней автора.

     -- А автор неубедителен из-за этой кровати? -- настороженно спросил он.

     -- Нет, -- сказал я, -- талант убедительней любого автора.

     -- До чего же я невезучий человек, -- повторил он, -- я так рассчитывал на свою повесть в своей одинокой жизни.

     -- А почему у вас такая одинокая жизнь? -- спросил я, скорее всего, для того, чтобы отдалить его от мыслей о кровати.

     Он помолчал несколько секунд и сказал:

     -- От меня ушли жена и любовница.

     Это прозвучало так: меня полностью разоружили. По его интонации как-то получалось, что они ушли из одной точки.

     -- Кто ушел раньше, жена или любовница? -- поинтересовался я.

     -- Сперва ушла жена, -- ответил он, вздохнув, -- а за ней почти немедленно последовала любовница.

     -- Эти события как-то связаны? -- спросил я.

     -- Конечно! -- воскликнул он с жаром. -- Моя жена и моя любовница были подругами со школьных времен. Я сначала был увлечен той, которая потом стала моей любовницей. Она была девушкой с тихим, кротким характером. А потом она познакомила меня со своей подругой. Красавицей! У нее был потрясающий секстерьер. Я влюбился в нее и женился на ней. Она оказалась человеком с невероятно сильным и вздорным характером. И тогда я по закону контраста сошелся с ее подругой, на которой раньше хотел жениться. К этому времени я смертельно устал от жены и хотел, оставив ее, жениться на своей любовнице.

     -- А жену сделать любовницей? -- спросил я, потому что все это показалось мне смешным.

     -- Что за чушь! -- возмутился он. -- У вас мания логизации! Просто я хотел развестись с женой. Я устал от ее вздорного и властного характера. Но я знал, что у меня не хватит духу сказать, что я ее бросаю.

     Дело в том, что я пьющий человек. Нет, я не алкоголик, но свои двести пятьдесят граммов я каждый день пил. И я решил про себя: потихоньку буду пить все меньше и меньше, а потом совсем брошу.

     И уже на основании этого достижения, поверив в себя, скажу жене, что я с ней расстаюсь. Иначе она меня подавляла. Это невероятная история! Слушайте, у меня в кейсе пол-литра коньяка. Давайте встанем и разопьем его. Я вам все расскажу, и вы забудете про эту кровать.

     -- Нет, нет, -- ответил я, -- ради Бога, не надо. Завтра выпьем. Но, судя по тому, что вы все еще пьете, первый этап у вас сорвался.

     -- До завтра еще надо дожить, -- буркнул он мрачно. -- Да, первый этап у меня сорвался по вине жены. Это потрясающая история. Я в общих чертах вам ее расскажу, раз вы не хотите выслушать ее со всеми подробностями за бутылкой коньяка. Неужели вы не хотите со мной выпить из-за этой несчастной кровати? Будь она проклята!

     -- Да что вы! -- воскликнул я. -- Я о ней давно забыл!

     -- Так я и поверил, -- заметил он скептически, -- но что делать! Слушайте дальше.

     И вот я стал все меньше и меньше пить. Я уже больше не покупал водки, а допивал оставшуюся в доме. Я чувствовал, что побеждаю свою страсть к алкоголю, и во мне росла радостная уверенность в своих силах. С каждым днем я пил все меньше, примерно на десять граммов. Правда, изредка для передышки я возвращался к своей норме, а потом продолжал уменьшать дозу.

     Я уже выпил все свои запасы водки. У меня она всегда была в запасе. Потом стал допивать из случайных бутылок, которые оставались после гостей. Жене я, конечно, ничего не говорил. Я хотел поставить ее перед неожиданным фактом и сразить ее этим. Она была уверена, что я никогда не смогу бросить пить.

     И вдруг однажды замечаю, что в одной из бутылок, которую я опорожнил накануне, почему-то осталось граммов сто водки. Что за черт! Я точно помнил, что именно эту бутылку опорожнил накануне. Я снова ее опорожнил, но вдруг заподозрил жену, что она тайком подливает водку. Да и в старых графинах и бутылках, я теперь вспомнил, как-то подозрительно много оставалось водки. Через несколько дней я уже твердо знал, что она тайком подливает мне водку в бутылки. Видно, она окончательно потеряла осторожность и через два дня снова налила водку в ту же бутылку, на которой я ее заподозрил.

     Оказывается, жена догадалась, что если я брошу пить, то я и ее брошу! Как она догадалась? Уму непостижимо. Правда, я ей однажды во время ссоры сказал: "Вот брошу пить, тогда и поговорим!" Это я сказал незадолго до того, как начал бороться с водкой. Но решение я уже тогда принял. И видно, она это почувствовала в моем голосе. Это была женщина с потусторонней силой...

     Значит, я уверился, что она мне подливает водку. Но я еще не созрел для того, чтобы совсем бросить пить и разойтись с ней. Что делать? И тогда я решил ее перехитрить: буду делать вид, что пью по-прежнему, а сам буду выливать часть водки и упорно уменьшать дозу. Нелегко пьющему человеку выливать водку! Однако я своей рукой ее выливаю! Уже достижение!

    

... ... ...
Продолжение "Разные рассказы {4}" Вы можете прочитать здесь

Читать целиком
Все темы
Добавьте мнение в форум 
 
 
Прочитаные 
 Разные рассказы {4}
показать все


Анекдот 
Бомж подходит к двум студентам, идущим по улице... Один категорически отказывается дать ему денег, другой порылся в кармане - и дал бомжу несколько рублей.

- Зачем ты это сделал?! - спрашивает первый. - Ты же знаешь, что он всё потратит на водку!

- А мы?..
показать все
    Профессиональная разработка и поддержка сайтов Rambler's Top100