Вход    
Логин 
Пароль 
Регистрация  
 
Блоги   
Демотиваторы 
Картинки, приколы 
Книги   
Проза и поэзия 
Старинные 
Приключения 
Фантастика 
История 
Детективы 
Культура 
Научные 
Анекдоты   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Персонажи
Новые русские
Студенты
Компьютерные
Вовочка, про школу
Семейные
Армия, милиция, ГАИ
Остальные
Истории   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Авто
Армия
Врачи и больные
Дети
Женщины
Животные
Национальности
Отношения
Притчи
Работа
Разное
Семья
Студенты
Стихи   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Иронические
Непристойные
Афоризмы   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рефераты   
Безопасность жизнедеятельности 
Биографии 
Биология и химия 
География 
Иностранный язык 
Информатика и программирование 
История 
История техники 
Краткое содержание произведений 
Культура и искусство 
Литература  
Математика 
Медицина и здоровье 
Менеджмент и маркетинг 
Москвоведение 
Музыка 
Наука и техника 
Новейшая история 
Промышленность 
Психология и педагогика 
Реклама 
Религия и мифология 
Сексология 
СМИ 
Физкультура и спорт 
Философия 
Экология 
Экономика 
Юриспруденция 
Языкознание 
Другое 
Новости   
Новости культуры 
 
Рассылка   
e-mail 
Рассылка 'Лучшие анекдоты и афоризмы от IPages'
Главная Поиск Форум

Штерн, Борис - Штерн - Сомерсет Моэм. Второе июля четвертого года

Фантастика >> Советская фантастика >> Авторы >> Штерн, Борис
Хороший Средний Плохой    Скачать в архиве Скачать 
Читать целиком
Сомерсет Моэм (Перевод Бориса ШТЕРНА). Второе июля четвертого года



     (Новейшие материалы к биографии Чехова)


     К 50-летию со дня смерти

     Антона Павловича Чехова


     Пособие для англичан, изучающих русский язык,

     и для русских, не изучавших русскую литературу.
1


     Первая подробная и хорошо документированная биография Чехова на английском языке написана Дэвидом Магаршаком и широко известна в Англии. Она была оригинально переработана прекрасным английским писателем Уильямом С.Моэмом, которого в России почему-то называют Сомерсетом Моэмом (Сомерсетом звали его отца) для своего литературного эссе "Искусство рассказа" и впервые издается в изложении на русском языке с необходимыми дополнениями в свете ранее не известных и абсолютно неожиданных документов. Цитаты из книги Моэма в дальнейшем не оговариваются.


     Эта биография является хроникой блистательных чеховских побед - вопреки бедности, обременительным обязанностям, мрачной среде и слабому здоровью. Из этой интересной книги читатель должен знать следующие факты. Антон Павлович Чехов родился 16 января 1860 года. Его дед Егор Михайлович был крепостным, он скопил денег и выкупил себя и троих сыновей. Один из них, Павел Егорович, со временем открыл бакалейную лавку в городе Таганроге на берегу Азовского моря, женился на Евгении Яковлевне Морозовой и произвел на свет пятерых сыновей и одну дочь.


     Антон был его третьим сыном. Павел Егорович, человек необразованный и глупый, был эгоистичен, тщеславен, жесток и глубоко религиозен. [Необъективная, поверхностная оценка Моэма, другие биографы Чехова не столь категоричны]. Много лет спустя Чехов вспоминал, что в пятилетнем возрасте отец приступил к его обучению - каждый день бил, сек, драл за уши, награждал подзатыльниками. Ребенок просыпался по утрам с мыслью: будут ли его и сегодня бить? Игры и забавы запрещались. Полагалось ходить в церковь два раза в день на заутреню и вечерню, целовать руки монахам, дома читать псалмы. С восьми лет Антон должен был служить в отцовской лавке с вывеской:


     "ЧАЙ, САХАРЪ, КОФЕ, МЫЛО, КОЛБАСА

     И ДРУГИЕ КОЛОНИАЛЬНЫЕ ТОВАРЫ"


     Под этим полуграмотным названием лавка и вошла в русскую литературу в одном из рассказов Чехова. Она открывалась в пять утра, даже зимой. Антон работал мальчиком на побегушках в холодной лавке, здоровье его страдало. А позже, когда он поступил в гимназию, заниматься приходилось только до обеда, а потом до позднего вечера он был обязан сидеть в лавке. Неудивительно, что в младших классах Антон учился плохо и дважды оставался на второй год. Своим одноклассникам он не очень запомнился. Так о нем и писали: никакими особенными добродетелями или способностями не отличался. По-русски это называется "ни то, ни се".


     Когда Антону исполнилось шестнадцать лет, его неудачливый отец обанкротился и, опасаясь ареста и долговой тюрьмы, бежал от кредиторов в Москву, где два его старших сына, Александр и Николай, уже учились в университете. Антона оставили одного на три года в Таганроге - кончать гимназию. Он вздохнул свободно и "вдруг" обнаружил такое прилежание по всем предметам, что стал получать пятерки по бесконечно ненавистному ему греческому языку и даже давать уроки отстающим ученикам, чтобы содержать себя.


     А.П.Чехов: "Разница между временем, когда меня драли, и временем, когда перестали драть, была страшная".


     Через три года, получив аттестат зрелости и ежемесячную стипендию в двадцать пять рублей, Антон перебирается к родителям в Москву. Решив стать врачом, поступает на медицинский факультет. В это время Чехов - долговязый юноша чуть ли не двух метров ростом, у него круглое лицо, светло-каштановые волосы, карие глаза и полные, твердо очерченные губы. Неприятным сюрпризом для Антона явилось то, что он, оказывается, говорил на "суржике" [южнорусский диалект с сильным влиянием мягкого украинского языка]: "стуло", "ложить", "пхнуть", "Таханрох"; а в прошении о зачислении в университет слово "медицинский" написал через "ы" - "медицЫнский". [Англичанам сразу следует запомнить, что слова "ложить" в русском языке не существует. Только "класть".]


     Семья Чеховых жила в полуподвальном помещении в трущобном квартале, где располагались московские публичные дома [что-то вроде нашего лондонского Ист-Энда прошлого века]. Отец нигде не работал - хотел, но не мог устроиться, старшие братья учились, перебивались случайными заработками и любили "покутить" в дешевых московских кабаках. Антону пришлось взвалить на себя обязанности главы семьи. Он привел двух знакомых студентов - они должны были жить и кормиться у его родителей. Студенты давали семье 40 рублей в месяц, еще двадцать платил третий жилец. Весь доход семьи вместе с таганрожской стипендией Антона составлял восемьдесят пять рублей и уходил на прокорм девяти человек и на квартирную плату. Вскоре переехали на другую квартиру, попросторней, но на той же грязной улице. Студенты обитали в одной комнате, жильцу выделили отдельную комнатку поменьше. Третью комнату занимал Антон с младшими братьями Иваном и Михаилом, четвертую - мать с сестрой Марией, а пятая служила столовой, гостиной, а также спальней братьям Александру и Николаю. Павел Егорович наконец-то устроился работать приказчиком на продуктовом складе [в амбаре] за тридцать рублей в месяц, обязан был там ночевать и приходил домой только по воскресеньям и праздникам, так что на какое-то время семья избавилась от этого деспотичного и неумного человека, с которым так трудно было жить.


     Антон любил и умел рассказывать смешные истории. Слушатели всегда покатывались со смеху. Он решает попробовать писать небольшие юмористические рассказы, чтобы облегчить тяжелое положение семьи - он слышал, что журналы неплохо платят. Написал свой первый рассказ ["Письмо к ученому соседу"] и отослал в петербургский журнал "Стрекоза". Однажды вечером, возвращаясь из университета, купил очередной номер и увидел, что рассказ напечатали. Гонорар за него причитался в пять копеек за строчку. Строчек было 150, и гонорар составил 7 рублей 45 копеек. Первый успех обнадежил. Чехов стал слать в "Стрекозу" по рассказу ли чуть не каждую неделю, некоторые принимались, но другие возвращались с оскорбительными комментариями, например: "Не начав писать, уже исписались". Литературные нравы в те времена были не лучше современных. Чехов не очень-то обижался, а отвергнутые рассказы пристраивал в московские газеты, хотя там платили еще меньше, кассы редакций пустовали, и авторы должны были дожидаться в коридоре, пока мальчишки-газетчики принесут с улицы копеечную выручку.


     Первым, кто хоть как-то помог Чехову войти в литературу, был петербургский издатель с легкомысленной фамилией Лейкин. Николай Лейкин и сам писал юморески, за свою долгую жизнь написал их тысячи, ни одна не осталась в литературе. Через много лет в конце жизни Лейкин, накачиваясь водкой в литературных салонах, бил себя кулаком в грудь и гордо кричал:


     - Это Я сделал Чехова!


     Над ним посмеивались, но понимали, что в чем-то старик прав. Ранние рассказы Чехова мало чем отличались от юморесок его литературных собратьев, но в них чувствовался "свежак", как говорил Лейкин. Он подрядил Чехова поставлять в свой журнал "Осколки" еженедельно по рассказу в сто строк, положив ему солидный гонорар по восьми копеек за строчку, и строго следил, чтобы не было ни одной лишней строки. Получилась жесткая, но полезная школа для молодого писателя, потому что волей-неволей приходилось вкладывать необходимое содержание в небольшой объем, т.е., писать кратко.


     - Краткость - сестра таланта, - правильно говорил Лейкин молодому автору, хотя эта фраза по традиции приписывается Чехову.


     "Осколки" были юмористическим журналом; когда Чехов присылал что-то мало-мальски серьезное, Лейкин сетовал, что автор не оправдывает ожидания публики, но все-таки публиковал их. На чеховские рассказы обратили внимание, он уже приобрел некоторую известность, однако навязанные рамки размеров и жанра начали его тяготить, и тогда Лейкин, человек, по-видимому, добрый и разумный, устроил Чехову договор с "Петербургской газетой" - туда он должен был каждую неделю писать рассказы более длинные и серьезные за те же восемь копеек строка. С 1880 по 1885 год Чехов написал триста рассказов!


     Они писались для заработка. Такая работа в искусстве презрительно именуется халтурой. Но это слово надлежит выкинуть из лексикона литераторов. (Кстати, в русском языке слово "халтура" имеет два значения: а). "плохая работа" и б). "побочная работа"; к Чехову, конечно, это слово, если и применимо, то только во втором смысле.) По себе знаю [Моэм], что начинающий автор, открывший в себе страсть к писательству (а откуда она берется - загадка, столь же неразрешимая, как загадка пола), если о чем и мечтает, то о славе, но, уж во всяком случае, не о богатстве (хотя слава и деньги часто гуляют рядом), и он прав, потому что первые шаги обычно автору доходов не приносят. Но, становясь профессиональным писателем, то есть таким, кто писательством зарабатывает на жизнь, он не может не заботиться о деньгах, которые получает за свое искусство. Эти его заботы читателя совершенно не касаются.


     Чехов писал свои бессчетные рассказы и одновременно учился на медицинском факультете. Писать он мог только по вечерам, после целого дня учебы и работы в больнице. Условия для литературных трудов были малоподходящие. От жильцов, правда, избавились. Семья переехала в квартиру получше, но, как писал Чехов Лейкину:


     "Я зарабатываю неплохо, а нет ни денег, ни порядочных

     харчей, ни угла, где бы я мог работать. Денег у меня ни

     гроша. С замиранием сердца жду первого числа, когда получу

     из Питера рублей шестьдесят. В соседней комнате кричит

     детеныш приехавшего погостить родича, в другой комнате

     отец читает матери "Запечатленного ангела", кто-то завел

     музыкальную шкатулку, и я слышу "Елену Прекрасную".

     Постель моя занята приехавшим сродственником, который то и

     дело подходит ко мне и заводит разговоры то о медицине, то

     о литературе. А как же, в медицине и в литературе все

     разбираются! Ревет детеныш! Даю себе слово никогда не

     иметь детей. Французы имеют мало детей, вероятно, потому,

     что они рассказы пишут. Новорожденных же надо воспитывать

     так: обмыть, накормить и выпороть, приговаривая: "Не пиши,

     не пиши, не пиши!"


     В 1884 году у Чехова открылось кровохарканье. В семье был туберкулез, как видно, наследственный, и Чехов не мог, конечно, не знать этих симптомов, но из страха, что опасения оправдаются, не соглашался показываться специалисту, - такая мнительность для будущего врача непростительна. Чтобы успокоить мать, он заявил, что кровотечение вызвано лопнувшим сосудом в горле и никак не связано с чахоткой. В конце того же года он сдал экзамены и стал дипломированным врачом. Несколько месяцев спустя он наскреб немного денег и отправился в первый раз в Петербург, куда его давно и настоятельно приглашал владелец "Петербургской газеты" богатый издатель Суворин, но Чехов в шутку отговаривался, что у него нет новых брюк. В каждой шутке есть доля правды, а в этой ее было все сто процентов - Антон всегда донашивал брюки старших братьев.


     До сих пор Чехов не придавал особого значения своим рассказам - он писал их для денег и, по его же собственным словам, больше одного дня на сочинение рассказа никогда не тратил, - однажды он на спор "на бутылку", сидя на подоконнике, потому что негде было сидеть, написал за пол-часа рассказ о пепельнице. Но, приехав в Петербург, Чехов, к удивлению своему, обнаружил, что он - знаменитость. Казалось, его рассказы были так несерьезны, однако тонкие ценители в Петербурге, бывшем тогда столицей и центром культурной жизни России, разглядели в них свежесть, живость, оригинальность. Чехову был оказан радушный прием. Он увидел, что к нему относятся как к одному из талантливейших писателей современности. Издатели журналов наперебой приглашали его сотрудничать и предлагали гонорары гораздо выше тех, что он получал до сих пор. Современники описывают следующий случай в редакции Суворина:


     "Познакомив Чехова с сотрудниками своего

     издательства, Суворин строго сказал им:

     - То, что пришлет нам этот молодой человек,

     немедленно ставить в номер, не редактируя!

     - И не читая, - добавил Чехов и, выйдя из суворинской

     бухгалтерии, отправился в хороший магазин и впервые купил

     себе новые брюки."


     Один старый и уважаемый русский писатель [Дмитрий Григорович] написал Чехову восторженное письмо, призвал уважать собственный талант, оставить легкомысленные рассказы, какие он писал до сих пор, и взяться за сочинение серьезных произведений. Тот же писатель попросил тогдашних острых на язык журналистов "не обижать Чехова", на что услышал в ответ:


     - Да кто же Чехова обижает, дура?"


     [В русском языке женское "дура" по отношению к мужчине звучит не оскорбительно, а ласково-покровительственно.]


     На Чехова все это произвело сильное впечатление, однако становиться профессиональным писателем он не решался. Он говорил, что медицина - его законная жена, а литература - всего лишь любовница. Чехов лукавил, все-таки он был двоеженцем. Фраза "Лучший врач среди писателей, лучший писатель среди врачей" - это о нем. В Москву он вернулся с намерением зарабатывать на жизнь врачебной деятельностью, но о том, чтобы обзавестись выгодной практикой, особенно не заботился. Многочисленные знакомые Чехова присылали ему своих знакомых-пациентов, но Чехову "неудобно" было брать с них деньги, и эти пациенты редко платили за визиты. Так он и жил - веселый и обаятельный молодой человек с заразительным смехом. Он всегда был дорогим гостем в богемном кругу своих приятелей. Он много пил - точнее, он любил выпить, - еще точнее, он умел пить, - но, кроме как на свадьбах, именинах и по праздникам, никогда не употреблял лишнего. Женщины к нему льнули, у него было несколько романов, впрочем несерьезных. Чехов не хотел жениться, боялся изменить сложившуюся жизнь [однажды, говорят, удрал чуть ли не из-под венца, совсем как литературный персонаж Гоголя], и на этом основании недоброжелатели распускали слухи о какой-то будто бы его неполноценности. Чтобы покончить с деликатной темой чеховских "любовей", откроем известные всей тогдашней Москве тайны: в разное время у него гостили певица Эберле, художница Дроздова, писательница Авилова, артистка Щепкина, бывшая невеста Эфрос, и, конечно, Лидия Мизинова, - к судьбе этой женщины мы еще вернемся. [Известны и другие чеховские подруги, некоторые из этих дам были замужем.]


     Свидетельства современников о внешности Чехова удивляют, воспринимаются как не вполне достоверные. Все кажется, что Чехов - это невысокий хрупкий человек, со слабой грудью, с негромким, хрипловатым от тяжелой легочной болезни голосом. Но вот художник Коровин вспоминал:


     "Он был красавец. Вся его высокая фигура, открытое

     лицо, широкая грудь внушали особенное к нему доверие. У

     него был низкий бас с густым металлом; дикция настоящая

     русская, с оттенком чисто великорусского наречия;

     интонации гибкие, даже переливающиеся в какой-то легкий

     распев, однако без малейшей сентиментальности и, уж

     конечно, без тени искусственности".


     "Таханрох" и "ложить пинжак на стуло" остались в далеком прошлом.


     Один чеховский биограф очень верно заметил, что люди жившие рядом с Чеховым словно бы не в силах были увидеть его во весь рост. Когда вчитываешься в мемуары, возникает впечатление, "что Чеховых было много", каждый писал о каком-то своем Антоне Павловиче Чехове. Даже внешне Чехова воспринимали по-разному: "мнительность, тихий голос" и "бас с густым металлом" как-то не вяжутся. Для одних он был стеснительным, болезненным интеллигентом в пенсне и в шляпе, для других - веселым, "своим парнем", для третьих, завистников, - подзаборным пьяницей, литературным халтурщиком, "певцом сумерек". У меня [Моэма] тоже, наверно, получается какой-то свой Чехов - такой, которого я здесь описываю. Это очень важное наблюдение: ЧЕХОВЫХ БЫЛО МНОГО. Я еще вернусь к этой теме.


     Шло время, Чехов неоднократно ездил в Петербург, путешествовал по России. Каждую весну, бросая немногочисленных пациентов, он вывозил все свое семейство за город и жил там до глубокой осени. Как только в окрестностях, становилось известно, что Чехов - врач, его начинали осаждать больные, и, разумеется, при этом ничего не платили.


     Для заработка он продолжал писать рассказы. Они пользовались все большим успехом и оплачивались все лучше и лучше. Бывало, что в одном номере "Осколков" выходило сразу несколько чеховских рассказов, зарисовок, сценок, фельетонов, заметок, репортажей, и, чтобы не создавалось впечатления, что журнал держится на одном авторе [а так оно и было], приходилось брать псевдонимы. Не откажем себе в удовольствии привести здесь далеко не полный список чеховских подписей: Антоша, Анче, Че, Чехонте, Макар Балдастов, Брат моего брата, Врач без пациентов, Вспыльчивый человек, Гайка N_5, Гайка N_0, 006, Грач, Дон Антонио, Дяденька, Кисляев, Ковров, Крапива, Лаэрт, Нте, Прозаический поэт, Пурселепетанов, Рувер, Рувер и Ревур, Улисс, Человек без селезенки, Хонте, Шампанский, Юный старец, ...въ, Зет, Архип Индейкин, Василий Спиридонов Сволачев, Известный, Захарьева, Петухов, Смирнова и так далее.


     Однако жить по средствам у Чехова не получалось. В одном из писем Лейкину он писал:


     "Вы спрашиваете, куда я деньги деваю... Не кучу, не

     франчу, долгов нет, я не трачусь даже на содержание

     любовницы (любовь мне достается даром), и при всем при том

     у меня из трехсот рублей, полученных от Вас и от Суворина

     перед Пасхой, осталось только сорок, из коих ровно сорок я

     должен отдать завтра. Черт знает, куда они деваются!".


     Чехов опять переезжает на новую квартиру, теперь у него есть наконец-то отдельная комната, но чтобы платить за все, он вынужден вымаливать у Лейкина авансы.


     В 1886 году у него опять кровохарканье. Он понимает, что надо ехать в Крым, куда в те годы ездили ради теплого климата русские туберкулезные больные, как в Западной Европе ездили на французскую Ривьеру и в Португалию, и мерли и там, и там, как мухи. Но у Чехова нет ни рубля на поездку. В 1889 году умер от туберкулеза его брат Николай, очень талантливый художник. Для Чехова это - горе и предостережение, но вместо того, чтобы подумать о своем здоровье, уехать в Крым, подлечиться, он, получив Пушкинскую премию, высшую литературную награду России, отправляется через всю Сибирь на край земли, на каторжный остров Сахалин, бывший тогда [впрочем, как и сейчас] для России чем-то вроде нашей Австралии 17-го века. На вопрос друзей "зачем?!", Чехов отшучивался: "Хочется вычеркнуть из жизни год или полтора". К этому решению, безусловно, привела сложная взаимосвязь разных причин - смерть брата, несчастливая любовь к Лиде Мизиновой ("здоровье я прозевал так же как и вас") и, конечно, нормальная писательская неудовлетворенность собой. Но никто его так и не понял. Суворин: "Нелепая затея. Сахалин никому не нужен и ни для кого не интересен". Буренин написал по этому поводу глуповатую несмешную эпиграмму:


     Талантливый писатель Чехов,

     На остров Сахалин уехав,

     Бродя меж скал,

     Там вдохновения искал.

     Простая басни сей мораль -

     Для вдохновения не нужно ездить в даль.


     Путешествие через Сибирь на Сахалин, пребывание на острове и возвращение через Индийский океан в Одессу заняло 8 месяцев. Результатом поездки явилась социологическая книга "Остров Сахалин", но ничего художественного на сахалинском материале Чехов не написал. [Моэм не обратил внимание на рассказ "Гусев", а современники не могли знать, что "Островом Сахалином" началась в русской литературе "островная тема", завершившаяся "Архипелагом ГУЛАГом" и развалом Советского Союза].


     К 1892 году его собственное здоровье оказалось в таком плохом состоянии, что провести еще одну зиму в Москве было самоубийственно. На одолженные деньги Чехов покупает небольшое имение в деревне Мелихово под Москвой и переезжает туда, как обычно, всем семейством - папаша с его невыносимым характером, мамаша, сестра Мария и брат Михаил. У него подолгу живет спившийся брат Александр с семьей. В деревню Чехов привез целую телегу лекарств, и его опять начинают осаждать толпы больных. Он лечит всех, как может, и не берет ни копейки в уплату. Крестьяне считают его непрактичным человеком и то и дело пытаются "обдурить" [обмануть] - подменяют кобылу на мерина той же масти, авось не заметит, темнят при определении "межи" [земельных границ], но все постепенно улаживается.
2


     Свои ранние рассказы Чехов писал очень легко, писал, по его собственным словам, как птица поет. И, кажется, не придавал им особого значения. Только после первой поездки в Петербург, когда оказалось, что в нем видят многообещающего талантливого автора, он стал относиться к себе серьезнее. И тогда он занялся совершенствованием своего ремесла. Кто-то из близких застал его однажды за переписыванием рассказа Льва Толстого и спросил, что это он делает. Чехов ответил: "Правлю". Собеседник был поражен таким свободным обращением с текстом великого писателя, но Чехов объяснил, что он просто упражняется. У него возникла мысль (и, по Моэму, вполне дельная), что таким способом он проникнет в тайны письма почитаемых им писателей и выработает свою собственную манеру. Кстати, Толстой часто встречался с Чеховым, очень ценил его и даже написал к рассказу "Душечка" похвальное предисловие объемом едва ли не большим самого чеховского шедевра. Знакомство с Толстым являлось большой честью, великого старца боялись и почитали, но Чехову не пришлось искать встречи с ним, автор "Войны и мира", однажды зимним вечером прогуливаясь по Москве в валенках и в зипуне [простая крестьянская одежда] и разузнав, что в этом доме живут Чеховы, сам постучался к нему. У Чехова происходила очередная артистическая вечеринка, пьянка-гулянка, дым столбом. Двери случайно открыл сам хозяин, в подпитии, и онемел при виде знакомой по фотографиям бороды и густых бровей.


     - Вы - Антон Чехов? - спросил Толстой.


     Чехов не мог произнести ни слова. Сверху доносились веселые женские визги и песни.


     - Ах, так у вас там девочки?!.. - потирая руки, воскликнул граф и, отодвинув хозяина, взбежал, как молодой, на второй этаж. Вечеринка была свернута, все занялись Толстым, а Чехов очень краснел и стеснялся.


     "Хороший, милый человек, - говорил Толстой. - Когда я матерюсь, он краснеет, словно барышня".


     Чехова называли подражателем Толстого. Лев Николаевич сам с удовольствием отвечал на эти обвинения:


     "Вот в чем фокус: Чехов начинает свой рассказ, будто

     цепляет свой вагон к моему паровозу, идущему из Петербурга

     в Москву, едет зайцем до первой станции и, когда

     возмущенный кондуктор уже собирается его оштрафовать,

     Чехов пожимает плечами, предъявляет билет, и изумленный

     кондуктор видит, что он, кондуктор, вошел не в тот поезд,

     что поезд идет не в Москву, а в Таганрог, и тянет его

     паровоз не толстовский, а чеховский. "Хоть ты и Иванов

     7-й, а дурак".


     Труд Чехова не остался бесплодным, он научился мастерски строить рассказы. Небольшая трагическая повесть "Мужики", например, сделана так же элегантно, как флоберовская "Госпожа Бовари". Чехов стремился писать просто, ясно и емко, и, говорят, стиль, которым он писал, прекрасен. Мы, читающие его в переводе, вынуждены принимать это на веру, потому что даже при самом точном переводе из текста уходит живой аромат, авторское чувство и гармония слов.


     Чехова очень занимала технология короткого рассказа, ему принадлежат несколько весьма ценных замечаний по этому поводу. Он считал, что в рассказе не должно быть ничего лишнего.


     "Все, что не имеет прямого отношения к теме, следует беспощадно выбрасывать, - писал он. - Если в первой главе у Вас на стене висит ружье, в последней оно непременно должно выстрелить".


     Это замечание кажется вполне справедливым, как и требование, чтобы описания природы и персонажей были краткими и по существу. Сам он владел искусством с помощью двух-трех слов дать читателю представление, скажем, о летней ночи, когда надрываются в кустах соловьи, или о холодном мерцании бескрайней степи, укутанной зимними снегами.


     Это был бесценный дар. Его возражения против антропоморфизма меня [Моэма] убеждают меньше.


     "Море смеялось, - читаем мы в одном из писем Чехова [о рассказе его молодого друга Алексея Пешкова-Горького]. - Вы, конечно, в восторге. А ведь это - дешевка, лубок... Море не смеется, не плачет, оно шумит, плещется, сверкает... Посмотрите у Толстого: солнце всходит, солнце заходит, птички поют... Никто не рыдает и не смеется. А ведь это и есть самое главное - простота".


     Так-то оно так, но ведь мы со дня творения персонифицируем природу и для нас это настолько естественно, что нужно делать неестественные усилия, чтобы этого избежать. Чехов и сам иногда пользовался такими выражениями, например, в повести "Дуэль" читаем: "...выглянула одна звезда и робко заморгала своим одним глазом". По-моему [по Моэму] в этом нет ничего предосудительного, наоборот, мне нравится. Своему брату Александру, тоже писателю, но слабому, Чехов говорил, что ни в коем случае не следует описывать чувства, которые сам не испытывал. Это уж слишком. Едва ли нужно самому совершить убийство для того, чтобы убедительно описать чувства убийцы. В конце концов, существует такая удобная вещь, как воображение, хороший писатель умеет "влезть в шкуру" своего персонажа и пережить его ощущения. Но самое решительное требование Чехова к авторам рассказов состоит в том, чтобы отбрасывать начала и концы. Он и сам так поступал, и близкие даже говорили, что у него надо отнимать рукопись, прежде, чем он возьмется ее обкарнывать, - иначе только и останется, что герои были молоды, полюбили друг друга, женились и были несчастливы. Когда Чехову это передали, он пожал плечами и ответил:


     - Но ведь так оно и бывает в действительности.


     Чехов считал для себя образцом рассказы Мопассана. Если бы не то, что он сам так говорил, я [Моэм] никогда бы этому не поверил, на мой взгляд, и цели, и методы у Чехова и Мопассана совершенно различны. Мопассан стремился драматизировать повествование и ради этой цели готов был пожертвовать правдоподобием. [Моэм разбирает некоторые рассказы Мопассана и находит у них мало общего с чеховскими]. У меня создалось впечатление, что Чехов нарочито избегал всякого драматизма. Он описывал обыкновенных людей, ведущих заурядное существование.


     "Люди не ездят на Северный полюс и не падают там с айсбергов, - писал он в одном из писем. - Они ездят на службу, бранятся с женами и едят щи [русское национальное блюдо из кислой капусты]".


     На это с полным основанием можно возразить, что люди на Северный полюс все-таки ездят, и если не падают с айсбергов, то подвергаются многим не менее страшным опасностям, и нет никаких причин, почему бы не писать об этом хорошие рассказы. Что люди ездят на службу и едят щи, - этого явно недостаточно для искусства, и Чехов, как кажется Моэму, вовсе не то имел в виду. Для рассказа надо, чтобы они на службе прикарманивали мелочь из кассы или брали взятки, чтобы били или обманывали жен и чтобы ели щи со смыслом - то есть, чтобы это был символ семейного счастья или же, наоборот, тоски по загубленной жизни.


     Многие чеховские фразы сразу сделались знаменитыми, а потом вошли в обиход русского языка, и многие уже не знают, кто первым их произнес:


     "Этого не может быть, потому что этого не может быть

     никогда" - полная профанация доказательности.

     "Волга впадает в Каспийское море" - глубокомысленное

     изречение общеизвестных истин.

     "На деревню дедушке" - письмо без адреса.

     "Лошадиная фамилия" - неожиданное отпадение памяти,

     невозможность вспомнить обычное слово.

     "В Москву, в Москву, в Москву!" - крайнее нетерпение.

     "Мы еще увидим небо в алмазах" -

     иронически-недоверчивое отношение к будущему.

     "Человек в футляре" - нудный, боязливый,

     закомплексованный человек.

     "Дама с собачкой" - одинокая интеллигентная женщина.

     "Унтер Пришибеев" - тупой фараон.

     "В Греции все есть" - смысл этого выражения понятен

     только русским.


     "По капле выдавливать из себя раба" и любимая фраза большевистских унтер-пришибеевых: "В человеке все должно быть прекрасно!" - тоже чеховские. Самые обыкновенные слова "хамелеон", "злоумышленник", "попрыгунья", "хирургия", "налим", "чайка", "крыжовник", пройдя через чеховские рассказы, приобрели в русском языке как бы дополнительный, "чеховский" смысл. Таких слов очень много.


    

... ... ...
Продолжение "Сомерсет Моэм. Второе июля четвертого года" Вы можете прочитать здесь

Читать целиком
Все темы
Добавьте мнение в форум 
 
 
Прочитаные 
 Сомерсет Моэм. Второе июля четвертого года
показать все


Анекдот 
Фотошоп - лучшее средство для проблемной кожи.
показать все
    Профессиональная разработка и поддержка сайтов Rambler's Top100