Вход    
Логин 
Пароль 
Регистрация  
 
Блоги   
Демотиваторы 
Картинки, приколы 
Книги   
Проза и поэзия 
Старинные 
Приключения 
Фантастика 
История 
Детективы 
Культура 
Научные 
Анекдоты   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Персонажи
Новые русские
Студенты
Компьютерные
Вовочка, про школу
Семейные
Армия, милиция, ГАИ
Остальные
Истории   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Авто
Армия
Врачи и больные
Дети
Женщины
Животные
Национальности
Отношения
Притчи
Работа
Разное
Семья
Студенты
Стихи   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Иронические
Непристойные
Афоризмы   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рефераты   
Безопасность жизнедеятельности 
Биографии 
Биология и химия 
География 
Иностранный язык 
Информатика и программирование 
История 
История техники 
Краткое содержание произведений 
Культура и искусство 
Литература  
Математика 
Медицина и здоровье 
Менеджмент и маркетинг 
Москвоведение 
Музыка 
Наука и техника 
Новейшая история 
Промышленность 
Психология и педагогика 
Реклама 
Религия и мифология 
Сексология 
СМИ 
Физкультура и спорт 
Философия 
Экология 
Экономика 
Юриспруденция 
Языкознание 
Другое 
Новости   
Новости культуры 
 
Рассылка   
e-mail 
Рассылка 'Лучшие анекдоты и афоризмы от IPages'
Главная Поиск Форум

Арсений Тарковский - Тарковский - Избранные стихи

Проза и поэзия >> Русская и зарубежная поэзия >> Русская поэзия >> Арсений Тарковский
Хороший Средний Плохой    Скачать в архиве Скачать 
Читать целиком
Арсений Тарковский. Избранные стихи

---------------------------------------------------------------

OCR: Максим Ворона

---------------------------------------------------------------

Белого облака белая речь

РУСАЛКА


     Западный ветер погнал облака.

     Забеспокоилась Клязьма-река.


     С первого августа дочке неможется.

     Вон как скукожилась черная кожица.


     Слушать не хочет ершен да плотвиц,

     Губ не синит и не красит ресниц.


     - Мама-река моя, я не упрямая,

     Что ж это с гребнем не сладит рука моя?


     Глянула в зеркало - я уж не та,

     Канула в омут моя красота.


     Замуж не вышла, детей не качала я,

     Так почему ж я такая усталая?


     Клонит ко сну меня, тянет ко дну,

     Вот я прилягу, вот я усну.


     - Свет мой, икринка, лягушечья спинушка,

     Спи до весны, не кручинься, Иринушка!

     1956


     * *


     Я надену кольцо из железа,

     Подтяну поясок и пойду на восток.

     Бей, таежник, меня из обреза,

     Жахни в сердце, браток, положи под кусток.

     Схорони меня, друг, под осиной

     И лицо мне прикрой придорожной парчой,

     Чтобы пахло мне душной овчиной,

     Восковою свечой и медвежьей мочой.

     Сам себя потерял я в России... 1957
АНЖЕЛО СЕККИ


     Прости, мой дорогой

     мерцовский экэаториал!

     Слова Секки


     Здесь, в Риме, после долгого изгнанья,

     Седой, полуслепой, полуживой,

     Один среди небесного сиянья,

     Стоит он с непокрытой головой.


     Дыханье Рима - как сухие травы.

     Привет тебе, последняя ступень!

     Судьба лукава, и цари не правы,

     А все-таки настал и этот день.


     От мерцовского экваториала

     Он старых рук не властен оторвать;

     Урания не станет, как бывало,

     В пустынной этой башне пировать.


     Глотая горький воздух, гладит Секки

     Давным-давно не чищенную медь. -

     Прекрасный друг, расстанемся навеки,

     Дай мне теперь спокойно умереть.


     Он сходит по ступеням обветшалым

     К небытию, во прах, на Страшный суд,

     И ласточки над экваториалом,

     Как вестницы забвения, снуют.


     Еще ребенком я оплакал эту

     Высокую, мне родственную тень,

     Чтоб, вслед за ней пройдя по белу свету,

     Благословить последнюю ступень.

     1957
ПАУЛЬ КЛЕЕ


     Жил да был художник Пауль Клее

     Где-то за горами, над лугами.

     Он сидел себе один в аллее

     С разноцветными карандашами,


     Рисовал квадраты и крючочки,

     Африку, ребенка на перроне,

     Дьяволенка в голубой сорочке,

     Звезды и зверей на небосклоне.


     Не хотел он, чтоб его рисунки

     Были честным паспортом природы,

     Где послушно строятся по струнке

     Люди, кони, города и воды.


     Он хотел, чтоб линии и пятна,

     Как кузнечики в июльском звоне,

     Говорили слитно и понятно.

     И однажды утром на картоне


     Проступили крылышко и темя:

     Ангел смерти стал обозначаться.

     Понял Клее, что настало время

     С Музой и знакомыми прощаться.


     Попрощался и скончался Клее.

     Ничего не может быть печальней.

     Если б Клее был немного злее,

     Ангел смерти был бы натуральней.


     И тогда с художником все вместе

     Мы бы тоже сгинули со света,

     Порастряс бы ангел наши кости.

     Но скажите мне: на что нам это?


     На погосте хуже, чем в музее,

     Где порой слоняются живые,

     И висят рядком картины Клее -

     Голубые, желтые, блажные...

     1957
РИФМА


     Не высоко я ставлю силу эту:

     И зяблики поют. Но почему

     С рифмовником бродить по белу свету

     Наперекор стихиям и уму

     Так хочется и в смертный час поэту?


     И как ребенок «мама» говорит,

     И мечется, и требует покрова,

     Так и душа в мешок своих обид

     Швыряет, как плотву, живое слово:

     За жабры - хвать! и рифмами двоит.


     Сказать по правде, мы - уста пространства

     И времени, но прячется в стихах

     Кощеевой считалки постоянство.

     Всему свой срок: живет в пещере страх,

     В созвучье - допотопное шаманство.


     И, может быть, семь тысяч лет пройдет,

     Пока поэт, как жрец, благоговейно,

     Коперника в стихах перепоет,

     А там, глядишь, дойдет и до Эйнштейна.

     И я умру, и тот поэт умрет.


     Но в смертный час попросит вдохновенья,

     Чтобы успеть стихи досочинить:

     - Еще одно дыханье и мгновенье

     Дай эту нить связать и раздвоить!

     Ты помнишь рифмы влажное биенье?

     1957
x x x

     Кухарка жирная у скаред

     На сковородке мясо жарит,

     И приправляет чесноком,

     Шафраном, уксусом и перцем,

     И побирушку за окном

     Костит и проклинает с сердцем.


     А я бы тоже съел кусок,

     Погрыз бараний позвонок

     И, как хозяин, кружку пива

     Хватил и завалился спать:

     Кляните, мол, судите криво,

     Голодных сытым не понять.


     У, как я голодал мальчишкой!

     Тетрадь стихов таскал под мышкой,

     Баранку на два дня делил:

     Положишь на зубок ошибкой...

     И стал жильем певучих сил,

     Какой-то невесомой скрипкой,


     Сквозил я, как рыбачья сеть,

     И над землею мог висеть.

     Осенний дождь, двойник мой серый,

     Долдонил в уши свой рассказ,

     В облаву милиционеры

     Ходили сквозь меня не раз.


     А фонари в цветных размывах

     В тех переулках шелудивых,

     Где летом шагу не ступить,

     Чтобы влюбленных в подворотне

     Не всполошить? Я, может быть,

     Воров московских был бесплотней,


     Я в спальни тенью проникал,

     Летал, как пух из одеял,

     И молодости клясть не буду

     За росчерк звезд над головой,

     За глупое пристрастье к чуду

     И за карман дырявый свой.

     1957
ИМЕНА


     А ну-ка, Македонца или Пушкина

     Попробуйте назвать не Александром,

     А как-нибудь иначе!

     Не пытайтесь.

     Еще Петру Великому придумайте

     Другое имя!

     Ничего не выйдет.

     Встречался вам когда-нибудь юродивый,

     Которого не называли Гришей?

     Нет, не встречался, если не соврать!

     И можно кожу заживо сорвать,

     Но имя к нам так крепко припечатано,

     Что силы нет переименовать,

     Хоть каждое затерто и захватано.

     У нас не зря про имя говорят:

     Оно - Ни дать ни взять родимое пятно.

     Недавно изобретена машинка:

     Приставят к человеку и глядишь -

     Ушная мочка, малая морщинка,

     Ухмылка, крылышко ноздри,

     горбинка, -


     Пищит, как бы комарик или мышь:

     - Иван!

     - Семен!

     - Василий!

     Худо, братцы,


     Чужая кожа пристает к носам.

     Есть многое на свете, друг Горацио,

     Что и не снилось нашим мудрецам.

     1957
x x x

     Я прощаюсь со всем, чем когда-то я был

     И что я презирал, ненавидел, любил.


     Начинается новая жизнь для меня,

     И прощаюсь я с кожей вчерашнего дня.


     Больше я от себя не желаю вестей

     И прощаюсь с собою до мозга костей,


     И уже, наконец, над собою стою,

     Отделяю постылую душу мою,


     В пустоте оставляю себя самого,

     Равнодушно смотрю на себя - на него.


     Здравствуй, здравствуй, моя ледяная броня,

     Здравствуй, хлеб без меня и вино без меня,


     Сновидения ночи и бабочки дня,

     Здравствуй, все без меня и вы все без меня!


     Я читаю страницы неписаных книг,

     Слышу круглого яблока круглый язык,


     Слышу белого облака белую речь,

     Но ни слова для вас не умею сберечь,


     Потому что сосудом скудельным я был

     И не знаю, зачем сам себя я разбил.


     Больше сферы подвижной в руке не держу

     И ни слова без слова я вам не скажу.


     А когда-то во мне находили слова

     Люди, рыбы и камни, листва и трава.

     1957
РУМПЕЛЬШТИЛЬЦХЕН


     Румпельштильцхен из сказки немецкой

     Говорил:


     - Всех сокровищ на свете

     Мне живое милей!

     Мне живое милей!

     Ждут подземные няньки,

     А в детской - Во какие кроты

     Неземной красоты,

     Но всегда не хватает детей!


     Обманула его королева

     И не выдала сына ему,

     И тогда Румпельштильцхев от гнева

     Прыгнул,

     за ногу взялся,

     Дернул

     и разорвался

     В отношении: два к одному.


     И над карликом дети смеются,

     И не жалко его никому,

     Так смеются, что плечи трясутся,

     Над его сумасшедшей тоской

     И над тем, что на две половинки

     Каждой по рукаву и штанинке -

     Сам свое подземельное тельце

     Разорвал он своею рукой.

     Непрактичный и злобный какой!

     1957
МАЛИНОВКА


     Душа и не глядит

     на рифму конопляную,

     Сидит, не чистит перышек,

     не продувает горла:

     Бывало, мол, и я

     певала над поляною,

     Сегодня, мол, не в голосе,

     в зобу дыханье сперло.

     Пускай душа чуть-чуть

     распустится и сдвинется,

     Хоть на пятнадцать градусов,

     и этого довольно,

     Чтобы вовсю пошла

     свистать, как именинница,

     И стало ей, малиновке,

     и весело и больно.

     Словарь у нас простой,

     созвучья - из пословицы.

     Попробуйте, подставьте ей

     сиреневую ветху,

     Она с любым из вас

     пошутит и условится

     И с собственной тетрадкою

     пойдет послушно в клетку.
ЕЛЕНА МОЛОХОВЕЦ

     ...после чего отжимки можно отдать на кухню людям.

     Е. Молоховец. Подарок молодым хозяйкам. 1911.


     Где ты, писательница малосольная,

     Молоховец, холуйка малохольная,

     Блаженство десятипудовых туш

     Владетелей десяти тысяч душ?

     В каком раю? чистилище? мучилище?

     Костедробилище?

     А где твои лещи

     Со спаржей в зеве? раки бордолез?

     Омары Крез? имперский майонез?

     Кому ты с институтскими ужимками

     Советуешь стерляжьими отжимками

     Парадный опрозрачивать бульон,

     Чтоб золотым он стал, как миллион,

     Отжимки слугам скармливать, чтоб ведали,

     Чем нынче наниматели обедали?

     Вот ты сидишь под ледяной скалой,

     Перед тобою ледяной налой,

     Ты вслух читаешь свой завет поваренный,

     Тобой хозяйкам молодым подаренный,

     И червь несытый у тебя в руке,

     В другой - твой череп мямлит в дуршлаге.

     Ночная тень, холодная, голодная,

     Полубайстрючка, полублагородная...

     1957
СТАНЬ САМИМ СОБОЙ

     Werde der du bist.

     Гёте.


     Когда тебе придется туго,

     Найдешь и сто рублей и друга.

     Себя найти куда трудней,

     Чем друга или сто рублей.


     Ты вывернешься наизнанку,

     Себя обшаришь спозаранку,

     В одно смешаешь явь и сны,

     Увидишь мир со стороны.


     И все и всех найдешь в порядке.

     А ты - как ряженый на святки

     Играешь в прятки сам с собой,

     С твоим искусством и судьбой.


     В чужом костюме ходит Гамлет

     И кое-что про что-то мямлит, -

     Он хочет Моиси играть,

     А не врагов отца карать.


     Из миллиона вероятии

     Тебе одно придется кстати,

     Но не дается, как назло,

     Твое заветное число.


     Загородил полнеба гений,

     Не по тебе его ступени,

     Но даже под его стопой

     Ты должен стать самим собой.


     Найдешь и у пророка слово,

     Но слово лучше у немого,

     И ярче краска у слепца,

     Когда отыскан угол зренья

     И ты при вспьппке озаренья

     Собой угадан до конца.

     1957
ВЕЩИ

     Все меньше тех вещей, среди которых

     Я в детстве жил, на свете остается.

     Где лампы-«молнии»? Где черный порох?

     Где черная вода со дна колодца?

     Где «Остров мертвых» в декадентской раме?

     Где плюшевые красные диваны?

     Где фотографии мужчин с усами?

     Где тростниковые аэропланы?

     Где Надсона чахоточный трехдольник,

     Визитки на красавцах-адвокатах,

     Пахучие калоши «Треугольник»

     И страусова нега плеч покатых?

     Где кудри символистов полупьяных?

     Где рослых футуристов затрапезы?

     Где лозунги на липах и каштанах,

     Бандитов сумасшедшие обрезы?

     Где твердый знак и буква «ять» с «фигою»?

     Одно ушло, другое изменилось,

     И что не отделялось запятою,

     То запятой и смертью отделилось.


     Я сделал для грядущего так мало,

     Но только по грядущему тоскую

     И не желаю начинать сначала:

     Быть может, я работал не впустую.


     А где у новых спутников порука,

     Что мне принадлежат они по праву?

     Я посягаю на игрушки внука,

     Хлеб правнуков, праправнукову славу.

     1957
ФОТОГРАФИЯ

     О.М, Грудцовой


     В сердце дунет ветер тонкий,

     И летишь, летишь стремглав,

     А любовь на фотопленке

     Душу держит за рукав,


     У забвения, как птица,

     По зерну крадет - и что ж?

     Не пускает распылиться,

     Хоть и умер, а живешь -


     Не вовсю, а в сотой доле,

     Под сурдинку и во сне,

     Словно бродишь где-то в поле

     В запредельной стороне.


     Все, что мило, зримо, живо,

     Повторяет свой полет,

     Если ангел объектива

     Под крыло твой мир берет.

     1957
КОНЕЦ НАВИГАЦИИ

     В затонах остывают пароходы,

     Чернильные загустевают воды,

     Свинцовая темнеет белизна,

     И если впрямь земля болеет нами,

     То стала выздоравливать она -

     Такие звезды блещут над снегами,

     Такая наступила тишина,

     И - Боже мой1 - из ледяного плена

     Едва звучит последняя сирена.

     1957
БАЛЕТ

     Пиликает скрипка, гудит барабан,

     И флейта свистит по-эльзасски,

     На сцену въезжает картонный рыдван

     С раскрашенной куклой из сказки.


     Оттуда ее вынимает партнер,

     Под ляжку подставив ей руку,

     И тащит силком на гостиничный двор

     К пиратам на верную муку.


     Те точат кинжалы, и крутят усы,

     И топают в такт каблуками,

     Карманные враз вынимают часы

     И дико сверкают белками, -


     Мол, резать пора! Но в клубничном трико,

     В своем лебедином крахмале,

     Над рампою прима взлетает легко,

     И что-то вибрирует в зале.


     Сценической чуши магический ток

     Находит, как свист соловьиный,

     И пробует волю твою на зубок

     Холодный расчет балерины.


     И весь этот пот, этот грим, этот клей,

     Смущавшие вкус твой и чувства,

     Уже завладели душою твоей.

     Так что же такое искусство?


     Наверное, будет угадана связь

     Меж сценой и Дантовым адом,

     Иначе откуда бы площадь взялась

     Со всей этой шушерой рядом?

     1957
ЮРОДИВЫЙ В 1918 ГОДУ

     За квелую душу и мертвое царское тело

     Юродивый молится, ручкой крестясь посинелой,

     Ногами сучит на раскольничьем хрустком снегу:


     - Ай, маменька,

     тятенька,

     бабенька,

     гули-агу!

     Дай Феде просвирку,

     дай сирому Феде керенку,

     дай, царь-государь,

     импелай Николай,

     на иконку!

     Царица-лисица,

     бух-бух,

     помалей Алалей,

     дай Феде цна-цна,

     исцели,

     не стрели,

     Пантелей!


     Что дали ему Византии орлы золотые,

     И чем одарил его царский штандарт над Россией,

     Парад перед Зимним, Кшесинская,

     Ленский расстрел?


     Что слышал - то слушал, что слушал -

     понять не успел.

     Гунявый, слюнтявый,

     трясет своей вшивой рогожей,

     И хлебную корочку гложет на белку похоже,

     И красногвардейцу все тычется плешью в сапог.

     А тот говорит:

     - Не трясись, ешь спокойно, браток!

     1957


     ночной звонок

     Зачем заковываешь на ночь

     По-каторжному дверь свою?

     Пока ты спишь, Иван Иваныч,

     Я у парадного стою.


     В резину черную обута,

     Ко мне идет убийца-ночь,

     И я звоню, ищу приюта,

     А ты не хочешь мне помочь,


     Закладываешь уши ватой

     И слышишь смутный звон сквозь сон.

     Пускай, мол, шебуршит, проклятый,

     Подумаешь - глагол времен!


     Не веришь в ад, не ищешь рая,

     А раз их нет - какой в них прок?

     Что скажешь, если запятнаю

     Своею кровью твой порог?


     Как в полдевятого на службу

     За тысячей своих рублей,

     Предав гражданство, братство, дружбу,

     Пойдешь по улице своей?


     Она от крови почернела,

     Крестом помечен каждый дом.

     Скажи: "А вам какое дело?

     Я крепкий сон добыл горбом».

     1946-1958
СТИХИ ИЗ ДЕТСКОЙ ТЕТРАДИ

     ...О, матерь Ахайя,

     Пробудись, я твой лучник последний...

     Из тетради 1921 года


     Почему захотелось мне снова,

     Как в далекие детские годы,

     Ради шутки не тратить ни слова,

     Сочинять величавые оды,


     Штурмовать олимпийские кручи,

     Нимф искать по лазурным пещерам

     И гекзаметр без всяких созвучий

     Предпочесть новомодным размерам?


     Географию древнего мира

     На четверку я помню, как в детстве,

     И могла бы Алкеева лира

     У меня оказаться в наследстве.


     Надо мной не смеялись матросы.

     Я читал им:

     "0, матерь Ахайя!»

     Мне дарили они папиросы,

     По какой-то Ахайе вздыхая.


     За гекзаметр в холодном вокзале,

     Где жила молодая свобода,

     Мне военные люди давали

     Черный хлеб двадцать первого года.


     Значит, шел я по верной дороге,

     По кремнистой дороге поэта,

     И неправда, что Пан козлоногий

     До меня еще сгинул со света.


     Босиком, но в буденновском шлеме,

     Бедный мальчик в священном дурмане,

     Верен той же аттической теме,

     Я блуждал без копейки в кармане.


     Ямб затасканный, рифма плохая -

     Только бредни, постылые бредни,

     И достойней:

     «О, матерь Ахайя,

     Пробудись, я твой лучник последний...»

     1958
БЕССОННИЦА


     Мебель трескается по ночам.

     Где-то каплет из водопровода.

     От вседневного груза плечам

     В эту пору дается свобода,


     В эту пору даются вещам

     Бессловесные души людские,

     И слепые,

     немые,

     глухие

     Разбредаются по этажам.


     В эту пору часы городские

     Шлют секунды

     туда

     и сюда,

     И плетутся хромые, кривые,

     Подымаются в лифте живые,

     Неживые

     и полуживые,

     Ждут в потемках, где каплет вода,

     Вынимают из сумок стаканы

     И приплясывают, как цыганы,

     За дверями стоят, как беда,

     Сверла медленно вводят в затворы

     И сейчас оборвут провода.


     Но скорее они - кредиторы

     И пришли навсегда, навсегда,

     И счета принесли.

     Невозможно

     Воду в ступе, не спавши, толочь,

     Невозможно заснуть, - так

     тревожна

     Для покоя нам данная ночь.

     1958


     синицы

     В снегу, под небом синим,

     а меж ветвей - зеленым,

     Стояли мы и ждали

     подарка на дорожке.

     Синицы полетели

     с неизъяснимым звоном,

     Как в греческой кофейне

     серебряные ложки.

     Могло бы показаться,

     что там невесть откуда

     Идет морская синька

     на белый камень мола,

     И вдруг из рук служанки

     под стол летит посуда,

     И ложки подбирает,

     бранясь, хозяин с пола.

     1958
ТЕЛЕЦ, ОРИОН, БОЛЬШОЙ ПЕС


     Могучая архитектура ночи!

     Рабочий ангел купол повернул,

     Вращающийся на древесных кронах,

     И обозначились между стволами

     Проемы черные, как в старой церкви,

     Забытой Богом и людьми.

     Но там


     Взошли мои алмазные Плеяды.

     Семь струн привязывает к ним Сапфо

     И говорит:


     «Взошли мои Плеяды,

     А я одна в постели, я одна.

     Одна в постели!»


     Ниже и левей

     В горячем персиковом блеске встали,

     Как жертва у престола, золотые

     Рога Тельца

     и глаз его, горящий

     Среди Гиад,

     как Ветхого завета

     Еще одна скрижаль.

     Проходит время,

     Но - что мне время?

     Я терпелив,

     я подождать могу,

     Пока взойдет за жертвенным Тельцом

     Немыслимое чудо Ориона,

     Как бабочка безумная, с купелью

     В своих скрипучих проволочных лапках,

     Где были крещены Земля и Солнце.

     Я подожду,

     пока в лучах стеклянных

     Сам Сириус -

     с египетской, загробной,

     собачьей головой -

     Взойдет.

     Мне раз еще увидеть суждено

     Сверкающее это полотенце,

     Божественную перемычку счастья,

     И что бы люди там ни говорили -

     Я доживу, переберу позвездно,

     Пересчитаю их по каталогу,

     Перечитаю их по книге ночи.

     1958
ЗАТМЕНИЕ СОЛНЦА. 1914


     В то лето народное горе

     Надело железную цепь,

     И тлела по самое море

     Сухая и пыльная степь,


     И под вечер горькие дали,

     Как душная бабья душа,

     Багровой тревогой дышали

     И Бога хулили,греша.


     А утром в село на задворки

     Пришел дезертир босиком,

     В белесой своей гимнастерке,

     С голодным и темным лицом.


     И, словно из церкви икона,

     Смотрел он, как шел на ущерб

     По ржавому дну небосклона

     Алмазный сверкающий серп.


     Запомнил я взгляд без движенья,

     Совсем из державы иной,

     И понял печать отчужденья

     В глазах, обожженных войной.


     И стало темно. И в молчанье,

     Зеленом, глубоком как сон,

     Ушел он и мне на прощанье

     Оставил ружейный патрон.


     Но сразу, по первой примете,

     Узнать ослепительный свет...


     Как много я прожил на свете!

     Столетие! Тысячу лет1

     1958
ГРЕЧЕСКАЯ КОФЕЙНЯ

     Где белый камень в диком блеске

     Глотает синьку вод морских,

     Грек Ламбринуди в красной феске

     Ждал посетителей своих.


     Они развешивали сети,

     Распутывали поплавки

     И, улыбаясь точно дети,

     Натягивали пиджаки.


     - Входите, дорогие гости,

     Сегодня кофе, как вино! -

     И долго в греческой кофейне

     Гремели кости

     Домино.


     А чашки разносила Зоя,

     И что-то нежное и злое

     Скрывала медленная речь,

     Как будто море кружевное

     Спадало с этих узких плеч.

     1958
x x x

     Я долго добивался,

     Чтоб из стихов своих

     Я сам не порывался

     Уйти, как лишний стих.


     Где свистуны свистели

     И щелкал щелкопер,

     Я сам свое веселье

     Отправил под топор.


     Быть может, идиотство

     Сполна платить судьбой

     За паспортное сходство

     Строки с самим собой.


     А все-таки уставлю

     Свои глаза на вас,

     Себя в живых оставлю

     Навек или на час,


     Оставлю в каждом звуке

     И в каждой запятой

     Натруженные руки

     И трезвый опыт свой.


     Вот почему без страха

     Смотрю себя вперед,

     Хоть рифма, точно плаха,

     Меня сама берет.

     1958
ПЕТРОВСКИЕ КАЗНИ


     Передо мною плаха

     На площади встает,

     Червонная рубаха

     Забыться не дает,


     По лугу волю славить

     С косой идет косарь.

     Идет Москву кровавить

     Московский государь.


     Стрельцы, гасите свечи!

     Вам, косарям, ворам,

     Ломать крутые плечи

     Идет последний срам.


     У, буркалы Петровы,

     Навыкате белки!

     Холстинные обновы

     Сынки мои, сынки!..

     1958
x x x

     Мы шли босые, злые,

     И, как под снег ракита,

     Ложилась мать Россия

     Под конские копыта.


     Стояли мы у стенки,

     Где холодом тянуло,

     Выкатывая зенки,

     Смотрели прямо в дуло.


     Кто знает щучье слово,

     Чтоб из земли солдата

     Не подымали снова,

     Убитого когда-то?

     1958
ИЗ ОКНА

     Еще мои руки не связаны,

     Глаза не взглянули в последний,

     Последние рифмы не сказаны,

     Не пахнет венками в передней.


     Наверчены звездные линии

     На северном полюсе мира,

     И прямоугольная, синяя

     В окно мое вдвинута лира.


     А ниже - бульвары и здания

     В кристальном скрипичном напеве,

     Как будущее, как сказание,

     Как Будда у матери в чреве.

     1958
ЧЕТВЕРТАЯ ПАЛАТА

     Девочке в сером халате,

     Аньке из детского дома,

     В женской четвертой палате

     Каждая малость знакома -


     Кружка и запах лекарства,

     Няньки дежурной указки

     И тридевятое царство -

     Пятна и трещины в краске.


     Будто синица из клетки,

     Глянет из-под одеяла:

     Не просыпались соседки,

     Утро еще не настало?


     Востренький нос, восковые

     Пальцы, льняная косица.

     Мимо проходят живые.

     - Что тебе, Анька?

     - Не спится.


     Ангел больничный за шторой

     Светит одеждой туманной.

     - Я за больной.

     - За которой?

     - Я за детдомовской Анной.
ЛАЗУРНЫЙ ЛУЧ


     Тогда я запер на замок двери своего дома и ушел вместе с другими.

     Г. Уэллс


     Сам не знаю, что со мною:

     И последыш и пророк,

     Что ни сбудется с землею,

     Вижу вдоль и поперек.


     Кто у мачехи-Европы

     Молока не воровал?

     Мотоциклы, как циклопы,

     Заглотали перевал,


     Шелестящие машины -

     Держат путь на океан,

     И горячий дух резины

     Дышит в пеших горожан.


     Слесаря, портные, прачки

     По шоссе, как муравьи,

     Катят каторжные тачки,

     Волокут узлы свои.


     Потеряла мать ребенка,

     Воздух ловит рыбьим ртом,

     А из рук торчит пеленка

     И бутылка с молоком.


     Паралитик на коляске

     Боком валится в кювет,

     Бельма вылезли из маски,

     Никому и дела нет.


     Спотыкается священник

     И бормочет:

     - Умер Бог, -

     Голубки бумажных денег

     Вылетают из-под ног.


     К пристаням нельзя пробиться,

     И Европа пред собой

     Смотрит, как самоубийца,

     Не мигая, на прибой.


     В океане по колена,

     Белый и большой, как бык,

     У причала роет пену,

     Накренясь, "трансатлантик".


     А еще одно мгновенье -

     И от Страшного суда,

     Как надежда на спасенье,

     Он отвалит навсегда.


     По сто раз на дню, как брата,

     Распинали вы меня,

     Нет вам к прошлому возврата,

     Вам подземка не броня.


     - Ууу-ла! Ууу-ла! -

     марсиане

     Воют на краю Земли,

     И лазурный луч в тумане

     Их треножники зажгли.

     1958
ИВАНОВА ИВА


     Иван до войны проходил у ручья,

     Где выросла ива неведомо чья.


     Не знали, зачем на ручей налегла,

     А это Иванова ива была.


     В своей плащ-палатке, убитый в бою,

     Иван возвратился под иву свою.


     Иванова ива,

     Иванова ива,

     Как белая лодка, плывет по ручью.

     1958
x x x

     Сирени вы, сирени,

     И как вам не тяжел

     Застывший в трудном крене

     Альтовый гомон пчел?


     Осталось нетерпенье

     От юности моей

     В горячей вашей пене

     И в глубине теней.


     А как дохнет по пчелам

     И пробежит гроза

     И ситцевым подолом

     Ударит мне в глаза -


     Пройдет прохлада низом

     Траву в коленях гнуть,

     И дождь по гроздьям сизым

     Покатится, как ртуть.


     Под вечер - вёдро снова,

     И, верно, в том и суть,

     Чтоб хоть силком смычковый

     Лиловый гуд вернуть.

     1958
ПОСРЕДИНЕ МИРА


     Я человек, я посредине мира,

     За мною - мириады инфузорий,

     Передо мною мириады звезд.

     Я между ними лег во весь свой рост -

     Два берега связующее море,

     Два космоса соединивший мост.


     Я Нестор, летописец мезозоя,

     Времен грядущих я Иеремия.

     Держа в руках часы и календарь,

     Я в будущее втянут, как Россия,

     И прошлое кляну, как нищий царь.


     Я больше мертвецов о смерти знаю,

     Я из живого самое живое.

     И - Боже мой - какой-то мотылек,

     Как девочка, смеется надо мною,

     Как золотого шелка лоскуток.

     1958
МОТЫЛЕК


     Ходит мотылек

     По ступеням света,

     Будто кто зажег

     Мельтешенье это.


     Книжечку чудес

     На лугу открыли,

     Порошком небес

     Подсинили крылья.


     В чистом пузырьке

     Кровь другого мира

     Светится в брюшке

     Мотылька-лепира.


     Я бы мысль вложил

     В эту плоть, но трогать

     Мы не смеем жил

     Фараона с ноготь.

     1958
РАННЯЯ ВЕСНА


     Эй, в черном ситчике, неряха городская,

     Ну, здравствуй, мать-весна!

     Ты вон теперь какая:

     Расселась - ноги вниз - на Каменном мосту

     И первых ласточек бросает в пустоту.


     Девчонки-писанки с короткими носами,

     Как на экваторе, толкутся под часами

     В древнеегипетских ребристых башмаках,

     С цветами желтыми в русалочьих руках.


     Как не спешить туда взволнованным студентам,

     Французам в дудочках, с владимирским акцентом,

     Рабочим молодым, жрецам различных муз

     И ловким служащим, бежавшим брачных уз?


     Но дворник с номером косится исподлобья,

     Пока троллейбусы проходят, как надгробья,

     И я бегу в метро, где, у Москвы в плену,

     Огромный базилевс залег во всю длину.


     Там нет ни времени, ни смерти, ни апреля,

     Там дышит ровное забвение без хмеля,

     И ровное тепло подземных городов,

     И ровный узкий свист летучих поездов.
МАЛЮТКА-ЖИЗНЬ


     Я жизнь люблю и умереть боюсь.

     Взглянули бы, как я под током бьюсь

     И гнусь, как язь в руках у рыболова,

     Когда я перевоплощаюсь в слово.


     Но я не рыба и не рыболов.

     И я из обитателей углов,

     Похожий на Раскольникова с виду.

     Как скрипку, я держу свою обиду.


     Терзай меня - не изменюсь в лице.

     Жизнь хороша, особенно в конце,

     Хоть под дождем и без гроша в кармане,

     Хоть в Судный день - с иголкою в гортани.


     А! Этот сон! Малютка-жизнь, дыши,

     Возьми мои последние гроши,

     Не отпускай меня вниз головою

     В пространство мировое, шаровое!

     1958


     зимой


     Куда меня ведет подруга -

     Моя судьба, моя судьба?

     Бредем, теряя кромку круга

     И спотыкаясь о гроба.


     Не видно месяца над нами,

     В сугробах вязнут костыли,

     И души белыми глазами

     Глядят вослед поверх земли.


     Ты помнишь ли, скажи, старуха,

     Как проходили мы с тобой

     Под этой каменной стеной

     Зимой студеной, в час ночной,

     Давным-давно, и так же глухо,

     Вполголоса и в четверть слуха,

     Гудело эхо за спиной?

     1958
x x x


     Над черно-сизой ямою

     И жухлым снегом в яме

     Заплакала душа моя

     Прощальными слезами.


     Со скрежетом подъемные

     Ворочаются краны

     И сыплют шлак в огромные

     Расхристанные раны,


     Губастые бульдозеры,

     Дрожа по-человечьи,

     Асфальтовое озеро

     Гребут себе под плечи.


     Безбровая, безбольная,

     Еще в родильной глине,

     Встает прямоугольная

     Бетонная богиня.


     Здесь будет сад с эстрадами

     Для скрипок и кларнетов,

     Цветной бассейн с наядами

     И музы для поэтов.


     А ты, душа-чердачница,

     О чем затосковала?

     Тебе ли, неудачница,

     Твоей удачи мало?


     Прощай, житье Московское,

     Где ты любить училась,

     Петровско-Разумовское,

     Прощайте, ваша милость!


     Истцы, купцы, повытчики,

     И что в вас было б толку,

     Когда 6 не снег на ситчике,

     Накинутом на челку.


     Эх, маков цвет, мещанское

     Житьишко за заставой!

     Я по линейке странствую,

     И правый и неправый.
1958
УТРО В ВЕНЕ


     Где ветер бросает ножи

     В стекло министерств и музеев,

     С насмешливым свистом стрижи

     Стригут комаров-ротозеев.


     Оттуда на город забот,

    

... ... ...
Продолжение "Избранные стихи" Вы можете прочитать здесь

Читать целиком
Все темы
Добавьте мнение в форум 
 
 
Прочитаные 
 Избранные стихи
показать все


Анекдот 
Угощали Обаму Путин с Медведевым в русском стиле: на столе стоял самовар, а в самоваре по исконно русской традиции была водка... Как удивится потом американский президент, узнав, что он поподписывал в Москве!
показать все
    Профессиональная разработка и поддержка сайтов Rambler's Top100